Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Тогда он усилием воли, от которого носом пошла кровь, создал вакуум вокруг противника. Тот за миг воплотил в руке острую полосу стали, и рассёк ей нечто невидимое, что Тарбеев ощутил как лопнувшую пуповину, потому что в следующую секунду его заклинание рассеялось.

— Ещё что-нибудь есть? — говорил он без насмешки, ровным голосом, каким в оружейной зале правят стойку второгодку, и это было хуже площадной брани.

Оставалось последнее, чему в залах не учат.

Тарбеев собрал воздух в невидимый клин и метнул его мимо врага, туда, где у глиняного свода возился с сундучком какой-то доходяга. Бить по случайному человеку было мерзко, зато против такого мага годилось только это: заставить его спасать чужую жизнь и, выгадав полсекунды, сбежать. Воздушный снаряд ушёл на три шага и испарился, разбившись об очередную перегородку, а противник даже не отвёл взгляда.

— Вот это зря, — голос у него в первый раз переменился.

Ни на один из четырёх ударов боярину не ответили. Их просто отменили или проигнорировали, и это буквально сломало всё представление Тарбеева о собственной силе и выучке. Боярину случалось проигрывать, к этому он был готов. К тому, что его работу разбирают, как ученическую тетрадь, нет.

Вот тогда Тарбеев понял, кто идёт ему навстречу.

Держать двести шагов берега и разом вырвать всё железо между баржей и сушей, одновременно гася удары Магистра без видимого напряжения, мог маг только одного ранга. Архимагистров в Содружестве можно было пересчитать по пальцам двух рук; каждого знали поимённо, а на стороне Угрюма имелся только один. Имя пришло само. От него перехватило дыхание.

Тарбеев попытался прогнать эту мысль. Князь же им чётко сказал, что чужой правитель не мог присутствовать на корабле. Тарбеев повторял эти слова про себя, как заговорённый, пока человек в куртке проходил оставшиеся шесть шагов.

Во рту появился медный привкус; рубаха прилипла к мокрой спине. Правая рука впервые с детства задрожала так сильно, что её пришлось прижать к бедру.

Сверху опустились тонкие металлические полосы и замкнулись вокруг него. Воздух под ними опал, как парус в затишье. Боярин Тарбеев упал на колени посреди развороченного настила, подчиняясь чужому давлению. Подняться он не смог бы, да и было незачем. Аэромант только слушал, как из-под каменных сводов на берегу голосят местные.

* * *

Драка кончилась.

Считать я начал сразу, потому что до рассвета оставалось часа три, а утром по реке пойдут чужие лодки.

Из семерых четверо были мертвы. Троих взяли живыми: аэроманта, геоманта и того, кого Плахов достал из воды и кто выжил вопреки всему. Немагов на лодках было восемь; четверо утонули, когда лодки распались, троих вытащили баграми. Звягина, того самого беглого капитана с Чёрной Косы, сняли с оставшейся лодки последним; сопротивления он уже не оказывал.

Из своих я потерял только наёмного речника Ерофея. Раненых было четверо, из них один тяжёлый — Пантелеев, неудачно приложившийся затылком при падении с борта о речной камень. Не будь череп усилен алхимией Зарецкого, отправился бы на пир к Всеотцу. Марков сидел у лабаза, придерживая руку, и на уговоры лекаря отвечал, что подождёт, потому что раненые ждать не могут.

В трюме мы потеряли двоих пленников за счёт самого первого воздушного удара. Из посторонних убило сторожа при лабазе, сломало руку плотовщику, а приказчику хлебной конторы обожгло спину. Убитый лежал на настиле ничком, в шаге от склада, который он отпирал годами.

Пленных вывели к костру и поставили на колени, предварительно нацепив на каждого тончайшую аркалиевую цепочку. Вот тут и началось самое любопытное.

Боярин Тарбеев, представившись, поднял голову и потребовал у окружающих его гвардейцев, чтобы с него сняли путы. Голос у него был ровный, но искусственный. Иными словами, он бравировал, демонстрируя уверенность, которой не испытывал, и на моих людей не смотрел вовсе.

— Я дворянин Астраханского княжества и маг ранга Магистра, — сказал он. — Вязать меня как мужика вы права не имеете. С наёмниками я не разговариваю. Позовите того, кто у вас за старшего, и извольте объяснить, на каком основании вооружённые люди напали на подданных астраханского государя.

Геомант рядом с ним говорил тем же тоном, только злее. Он пообещал, что за эту ночь ответит вся ватага целиком, потому что род Бекетовых стоит на астраханской земле четыреста лет, а всякая падаль, поднявшая руку на такой род, кончает одинаково. Третий молчал и смотрел в огонь, но подбородок держал так же высоко.

Дементий двинулся было к ним с вполне понятным желанием, и я его остановил.

Пусть чешут языками. Человек, который держится за своё имя, выложит всё сам, как только поймёт, что это имя ничего не стоит для тех, кто держит его жизнь в своих руках.

Речь свою боярин закончил тем, что потребовал офицера, равного себе по крови.

— Я не офицер, — сказал я, выходя к костру. — Платонов Прохор Игнатьевич. Великий князь Угрюмский, Владимирский и далее по списку.

Сначала на лице у боярина не изменилось ничего: имя он услышал, но смысл ещё не осознал. Потом он перестал дышать. Потом посмотрел мне за плечо, на перекошенный настил, на обломки собственных лодок, на кровавые пятна и следы разрушений, и всё это, надо полагать, сложилось у него в один простой вывод.

Спесь сходит быстрее, чем загар. У Бекетова затряслись руки, и он спрятал их между колен, чтобы не было видно. Третий, до того молчавший, заговорил и уже не мог остановиться, говорил не по делу, а всё подряд: про жену, про матушку, про то, что его позвали в кабинет князя, и он не мог не пойти. Под ним натекла крайне жалкая лужа. Никто из наших не засмеялся, и я этому был рад. Значит, не зря тренировали их.

Боярин Тарбеев сглотнул и произнёс совсем уже другим, почти по-детски обиженным голосом:

— Нам сказали, что вас здесь не будет…

— Как видите, — ответил я, — вас неверно проинформировали. Кто именно сказал, кстати?

Дальше говорили все трое, и Императорская воля понадобилась мне только для того, чтобы отсеять враньё, которого почти и не было.

Приказ они получили не от генерала Жемякина. Князь собственноручно распорядился настичь конвой и перебить всех пленных. Ни один из них не спросил, за что, потому что дворянин князю таких вопросов не задаёт.

Шли они, твёрдо