Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

про угрюмских гвардейцев давно ходили слухи один нелепее другого, и князь, не имеющий доступа к собраниям глав Бастионов, впервые допустил, что слухи чего-то стоят. К этому офицер прибавил ещё одно, неохотно и без всякой уверенности: он краем глаза заметил на барже человека, похожего на самого Платонова.

Вадбольский учёл и это. Если Великий князь действительно там был, то явно на одну ночь. Сидеть неделю в лодке при конвое Платонову не по чину, да и некогда: у него княжество, у него железные дороги и реформа крепостных, у него свара с третью Содружества. Значит, взятых везут без него, и другой такой возможности не представится. Дальше по реке — Муром, а за ним начинается платоновская земля, где арестантов станут стеречь пуще зеницы ока, и добраться до них не сумеет никто.

Отбить или убить? Он взвесил оба варианта. Отбитых надо как-то доставить обратно, платить им жалованье, прятать и куда-то девать, а всякий, кого прячут, рано или поздно попадается во второй раз. Мёртвые не попадаются и не болтают, и князь выбрал второе.

Оставалось решить, кого послать.

Он не знал, кто именно идёт с конвоем, зато из того же доклада понимал, что там явно не сброд. Обычную береговую стражу против таких не посылают: их положат в первые полминуты, и в Астрахани не узнают даже, где они погибли. Значит, нужны боевые маги ранга Мастера и выше. А боевых магов такого ранга в княжестве ровно столько, сколько дворянских родов, и наперечёт они у любого государя.

Дворянина-мага офицер, даже высокопоставленный, на подобное дело не отправит. Дворянин служит не генералу Жемякину, а князю лично, по родовой присяге, и резать захваченных людей за сотни километров от дома пойдёт только по приказу самого государя. Чужого слова тут не хватит, и никак этого не обойти.

Поэтому Вадбольский созвал их сам.

Генерала он вызвал к десяти и велел привести с ним капитана, а дворян созывал поодиночке; к половине двенадцатого собрались все семеро. Старшим в группе он поставил боярина Тарбеева. Жемякин, выслушав, осторожно напомнил, что конвой ушёл вверх давно, что воды там чужие и что ни в Ахтубинск, ни в Царицын его люди не заходили никогда, потому что незачем.

— Мне всё равно, — оборвал его Вадбольский. — Догнать и убрать всех. Проводником пойдёт Звягин, он их видел.

Прежде он ни разу так не распоряжался. Прежде между ним и делом стояло столько людей, сколько нужно, чтобы потом откреститься от любого из них. Он и сам это заметил, и сам себе объяснил: чтобы поставить между собой и делом посредников, нужно время, а времени у него не осталось совсем. До того, что этим приказом он подписался под всем делом сразу, князь в спешке не додумался.

* * *

Жаркой июньской ночью мои суда стояли у перевалочной пристани с звучным названием Терновка пониже Саратова.

Пристань была живая и по нынешним временам богатая: длинный бревенчатый настил на сваях, два лабаза с весами, штабель порожних бочек под навесом, сторожка и трактир, где до глубокой ночи торговали разбавленным пивом и прочими товарами первой необходимости. Кроме нас, у настила ночевали чужой буксир с караваном из двух барж, две расшивы с хлебом и лодки местной артели. Народу набралось человек полтораста: грузчики, приказчик хлебной конторы с зелёным сундучком, плотовщики, бабы с корзинами. Костры на берегу горели до глубокой ночи, и над водой тянуло дымом и печёной рыбой.

По Волге в темноте не ходят с самого ледохода: бакены посрывало половодьем, их всё никак не восстановят, фарватер читается только при свете, и всякий, работающий на этой реке, встаёт там, где его застают сумерки. Оттого пристани и набиты по ночам, как постоялые дворы в ярмарочную неделю.

Перечень судов у меня был короткий, и собрали его нарочно отдельно от той связки, что стояла под косой. Ёрш увёл на Муром сухогрузную баржу и обе наливные своим ходом: держать арестантов при горючем означало однажды потерять разом и людей, и топливо. Под транспортировку арестантов я нанял в злосчастном Камышине отдельное судно, буксир «Чайка» с сухогрузной баржей, и девятнадцать человек, взятых под Чёрной косой, шли теперь в её трюме. Шестерых, доставшихся Наталье, везли отдельно: держать всех в одном месте после того, что мы из них вытянули, показалось мне расточительством. Они, имея фору по дистанции, к тому моменту уже добрались до Самары.

Двое тяжёлых лежали не в трюме, а в кормовом закутке за парусиной. Лекарь, с самого начала пути не отходивший от них, спал урывками, но благодаря целителю нанятому в Камышине оба дышали ровно.

Охраной командовал Дементий. В его распоряжении были двенадцать гвардейцев, шестерых пришлось оставить с наливными баржами, и четверо речников; посты выставляли по расписанию. Двое дежурили на настиле, двое — на палубе у люка, один — на буксире; сменялись каждые два часа.

После косы я не отпустил приданных магов обратно в Угрюм. Криоманты Зимин и Фёдор Марков и гидромант Тихон Плахов всю дорогу сопровождали конвой, скучали и в третий раз спорили, кто из них в ту ночь сделал больше. Трое Мастеров при барже с арестантами казались избыточной охраной, и именно поэтому я держал их при себе. Если начнётся бой, никто из них не окажется лишним, потому что я не могу быть везде разом.

Сам я вернулся к конвою накануне вечером. Вертолёт сел на выкошенном лугу в укромном месте, где меня подобрала лодка с Чайки, и в ту же ночь винтокрыл ушёл обратно в Угрюм. Я по-прежнему ходил в куртке без знаков различия, стараясь не выделяться. Пленники обошлись мне дорого по затраченным усилиям, и вся их ценность заключалась ровно в том, что они послужат отменной наживкой. Я не сомневался, что моё послание Вадбольскому заставит его действовать импульсивно, сотворив какую-то глупость.

Голова, оставленная в астраханской спальне, обязана была что-нибудь сдвинуть с места, и я перебирал по дороге, что именно: бегство, торг через посредника, обращение в средства массовой информации с жалобой на неизвестных злодеев, попытку подкупить кого-то из моих соратников.

Вода стояла тёплая, как парное молоко. Над затоном висела мошкара, тянуло тиной и мокрым деревом, у трактира кто-то, не имеющий ни слуха, ни голоса тянул бесконечную бурлацкую песню, пока его не увели спать.

Дементий, вечно настороже, засёк их первым.

Он стоял у кормового кнехта, повернув голову вниз по течению, и с минуту молчал. Потом сказал вполголоса:

— Три лодки, около километра. Идут на вёслах. Двигатели