Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Артём поднял на меня глаза и тут же нервно опустил. Коршунов не шевельнулся вовсе, и я знал, что он ждал этих слов со вчерашнего вечера.

Оправдываться я не стал ни перед ними, ни перед собой. Решение это я принимал не в горячке и не впопыхах: перебрав все варианты, я не нашёл ничего, а мои люди страдают и будут страдать дальше, пока против них ведёт необъявленную войну тот, против кого закон бессилен. Цену такого решения я сознавал в полной мере.

Смешнее всего было то, что всю весну я вёл эту войну по закону. Судился в Переславле, вытряс право преследования у камышинского князя, а потом заключил такие же соглашения ещё с четырьмя и радовался, что защищаю свои интересы, не поднимая войска и не теряя репутации. Добивался я всего этого не зря, но сегодня всё это мне просто не помогает.

С Мамлеевым и с Хованским я поступлю по-разному, и оба горько пожалеют о своих решениях.

— Родион, зови Лихачёву и Крестовского ко мне сегодня же. Задачу поставлю сам.

— Сделаю, Прохор Игнатич.

— Что делаем с пленными?

— Всё ещё плывут.

— Держать под охраной, кормить, целителя к тяжёлым. Живыми нужны все до одного.

К вечеру Лихачёва и Крестовский стояли у меня в кабинете, и разговор занял всего восемь минут.

* * *

В Астрахани день князя Аксентия Евдокимовича Вадбольского начинался в половине девятого, и всегда одинаково.

Сквозь шторы проникало ровно столько света, чтобы в спальне сохранялся мягкий приятный полумрак. С реки тянуло прохладой — единственной за весь день: к полудню город раскалялся, как печь. Поэтому утренними часами князь дорожил особенно. Простыни были из Европы, тончайшие, менялись через день. Под потолком лениво вращался артефактный вентилятор, самостоятельно генерирующий прохладный воздух, и тень от его лопастей ползла по резной спинке кровати.

Он проснулся сам, без стука и без будильника, и первые минуты не открывал глаз.

Порядок этот сложился у него лет двадцать назад. Сначала полежать неподвижно. Потом потянуться всем телом, с хрустом, чувствуя, как расправляется спина и уходит скованность из плеч. Потом сладко, до слёз, зевнуть.

Дальше полагалось думать о вкусной еде, и завтрак нынче обещал быть хорошим. С вечера привезли живых раков и молодую спаржу. Повар грозился подать яйца по-голландски, белый хлеб с солёным маслом и сёмгу. Кофе будет на веранде, под тентом, с видом на воду. К одиннадцати приедет управляющий с портовыми ведомостями. Это скучно, зато после обеда можно заехать в дом на Каспийской, где его ждёт Жанночка, где ему всегда рады и где никто не заводит разговоров о делах.

Вадбольский улыбнулся и потянулся ещё раз, длинно и с удовольствием.

Повернув голову, он почувствовал щекой что-то мокрое.

Рядом лежало что-то тёплое и тяжёлое, и князь, ещё не проснувшись, подумал, что горничная опять оставила на постели свёрнутый плед. Он приоткрыл один глаз.

На соседней подушке, в четверти аршина от его лица, лежала отрезанная человеческая голова.

Глаза её были открыты.

Крик, который у него вырвался, слышали на первом этаже.

Глава 10

Парой дней ранее, поздним вечером, Раиса Лихачёва и Матвей Крестовский стояли в кабинете Великого князя в Угрюме и слушали, что от них требуется.

Вопрос Раиса задала в конце, когда все распоряжения уже были отданы.

— Мы всё равно заглянем к астраханскому князю, — Раиса не стала тянуть. — Отчего не кончить заодно и его?

— Он нужен живым.

— Ваше Высочество, второй раз нас так близко могут и не подпустить.

— У меня на него есть расчёт, — Прохор не поднял головы от карты. — Объяснять я его не стану.

Больше она к этому не возвращалась. В прошлом году она поступила бы иначе, по-своему, однако за случившееся тогда уже поплатилась допуском: отстранённая от службы, она попала к менталистке и вернулась к делам только после исцеления. За это время с Раисы слой за слоем сняли всю броню. Ходить туда снова она не собиралась, поэтому спорить с прямым приказом не имело смысла. Да и раз государь сказал, что враг пригодится живым, значит причина имеется, и это не слепая прихоть.

Матвей вовсе ничего не спросил. Ему хватило того, что ехать предстояло вдвоём с женой, а не порознь.

В Казань они вошли ночью с воды, оставив машину резидентуры в трёх километрах от кремлёвской стены. Двор казанского князя охраняли в два кольца: наружные караулы стерегли ворота и стену, внутренние — крыльцо, коридоры и лестницу в жилую половину. Кроме того, были псарня и ночной дозор с фонарями, обходивший двор каждые три четверти часа.

Матвей пошёл первым, в кошачьем облике. Псы его учуяли, но шума не подняли, привычные к котам, коих при кухне обитало немало, и дозор прошёл мимо него дважды, не сбившись с шага. Внутренние караулы он миновал по карнизу, и открыла ему окно на галерее жена, скользнув сквозь изнанку внутрь здания. Дальше за дело взялась Раиса, и с этого момента видеть их было некому.

Мамлеева взяли в его собственной спальне, не потревожив даже его спящую жену, благодаря тому, что Лихачёва сразу утащила цель на изнанку. Крикнуть он не успел, дёрнуться — тоже, и на галерею они вынесли обмякшее тело, связанное по рукам и ногам, и завёрнутое в его же покрывало. Протащив изнанкой мужа и пленника до самой стены, Раиса потратила изрядно энергии, но к рассвету все трое были уже за километров вниз по течению, в заброшенном лодочном сарае на протоке, присмотренный людьми Коршунова ещё в мае.

Допрос вышел коротким. Казанскому правителю влили «Болтуна» и поставили рядом записывающий магофон. Дальше зелье сделало всё само, так что давить на него не понадобилось. Скользкий, улыбчивый, друживший в жизни только с выгодой, он и здесь принялся торговать: называл суммы и тех, с кем встречался в апреле в Брянске, обещал важные бумаги и деньги, перечисляя людей княгини Одоевской поимённо.

Раиса слушала и не перебивала. Ей нужен был лишь один факт, и он его озвучил: сведения о барже, несущей в связке основную часть груза, он передавал Волжской пеньковой конторе, которая по его мнению являлась прикрытием астраханской резидентуры.

— О планах Астрахани ты знал? — повторила она, чтобы услышать это второй раз.

— Догадывался, — с готовностью подтвердил Мамлеев, который всё ещё считал, что идёт торг.

Больше от него ничего не требовалось.

Раиса выпрямилась, и