Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Шадрин выдержал все три залпа и после этого не сделал за ночь больше ничего. Второй гидромант Тихон Плахов отработал по лодкам. Волной он не бил, зато поднимал её под самые борта, разворачивая лодки боком и сбивая с них тех, кто ещё держал оружие. За эту работу я потом выписал ему премию.

Гвардия понеслась к цели, молчаливо и сосредоточенно. Никаких дурных завываний и улюлюканья.

В апреле ситуация вышла обратная: бандиты лезли к нам на палубу, и всё, что от нас требовалось, стоять и отбиваться. Эти рвались прочь, и убивать их не следовало. Мёртвый враг был бесполезен и не отвечал ни на один вопрос.

На моих глазах один додумался быстрее прочих. Он наставил автомат на бегущих бойцов, но я успел раньше: спусковой крючок ушёл у него из пальцев струйкой жидкого металла. Прыгнувший со льда гвардеец схватил его за шиворот и вбил лицом в борт лодки, ломая нос и зубы.

Ждать новых попыток я не стал. Железа у них в руках хватало, и я снял его разом, со всех четырёх лодок: у ружей выворачивало стволы, затворы вылетали в воду, клинки размякали и, обратившись в полосы металла, выскальзывали из кулаков. Кому-то при этом распороло ладонь, кому-то вывернуло кисть, и жалеть об этом я не собирался. Человек без железа не зарежется и не застрелится, а мне нужны были те, кого можно допросить.

Ближнюю лодку взяли у меня на глазах. Ерёмин прыгнул на неё с трёх метров. Двое противников полетели за борт, ударившись о лёд, третий успел развернуться и получил локтем в челюсть с такой силой, что её своротило набок.

— Ну и как он будет говорить⁈ — не выдержав, рявкнул я.

— Виноват, вашбродие! — заорал Никифор, выпучив глаза.

— Ерёмин, не дуркуй! — тут же гаркнул на него Дементий.

Заняло всё секунд десять. Вражеские лодки к тому времени уже тащили на песок, и бойцы, стоя по колено в воде — лёд потрескался, вылавливали сброшенных и подавали наверх поштучно, ругаясь так, что опытные по этой части матросы на барже крестились.

К половине третьего на песке лежали девятнадцать человек. Двое были тяжело ранены. Живыми дались не все, и щадить особо боевитых никто не собирался. Кто лез врукопашную с веслом или булыжником, того клали на месте: перекроенный снадобьями человек бьёт быстро и сильно, иногда не успевая придержать руку. Другие в попытке сбежать уходили под воду сами, и в чёрной воде между льдом и мелью вытащить успевали не всякого.

Первое, что я увидел при свете костров на косе, это руки.

Речному человеку мозоли набивают весло и сеть, а у этих все девять пар рук были сбиты одинаково. Ботинки стоптаны на один манером. Одежда с чужого плеча, гражданская, только подогнана по фигуре и подшита изнутри, чего мужик с драным зипуном делать не станет. В лодках, вытащенных на песок, всё лежало по местам: вёсла у борта, канат в бухте, ни объедков, ни тряпья, ни бутылки.

Ватага живёт в мусоре и уходит, бросая половину своего добра. Эти пришли на работу и собирались вернуться домой к семьям.

Костров, если по-хорошему, жечь не следовало вовсе, только выбирать не приходилось: двое тяжёлых среди раненых узников лежали в мокром, и до больницы им было не дожить. Лекарь возился с ними у самой воды, а остальных посадили на песок в ряд, спинами к реке.

Допрос я начал сам и вёл его буднично, без нажима.

Поначалу не сказали мне ничего.

Это рассеяло последние сомнение, что передо мной могут быть обычные ватажники. Речной разбойник на допросе торгуется. Он врёт, путается, валит на атамана, набивает себе цену, обещает показать стоянку и просится в услужение. Эти не выдумывали баек, не изображали рыбаков и не спрашивали, что с ними будет. Они держали язык за зубами и храбрились. Связанного рано или поздно везут куда-то дальше, а по дороге всякое случается. Иногда ведь и бегут… Их специально учили молчать и ждать.

Старшего я определил не по годам и не по одежде, а по взглядам остальных, косившихся на него всякий раз, когда я подходил ближе. Присел перед ним на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне.

— Кто вы такие? — спросил я негромко.

Императорская воля не ломает и не мучает. Она вынимает ответ раньше, чем человек успевает решить, отвечать ему или нет, и в этом вся её мерзость и всё её удобство.

— Береговая стража Астраханского княжества.

Двое рядом дёрнулись. Один задохнулся и попытался перебить старшего, и ближайший гвардеец легонько огрел его прикладом. Просто чтобы не забывался.

— Особый отряд? Сколько вас?

— Особый. Двадцать восемь человек.

— Командует?..

— Капитан Звягин.

— Капитан здесь?

— Был. В четвёртой лодке.

Счёт Дементий свёл ещё до света. Девятнадцать лежали связанными, семь мёртвых вытащили из воды, одного унесло течением. Ещё двоих недоставало, и одним из них оказался капитан.

Куда они делись, не знал никто, и Императорская воля тут ничем не помогла: она достаёт из человека то, что он видел, а в такой каше не видел никто и ничего. Обоих могло убить шальной пулей или ударом, утянув под лёд. Могло вынести на стрежень и унести к дельте вслед за тем, кого не достали баграми. Был и третий вариант: от дальнего края ледяной гряды до камыша под косой метров сорок мелкой воды, а в зарослях человека не найдёт и собака.

Если сотник всё-таки ушёл, то в Астрахани узнают о случившемся, и узнают скоро. Что ж, это ничего не меняло.

Дальше я спрашивал пленников по одному, а Дементий записывал, едва не ломая карандаш.

Приказ им дали простой. Груза не брать вовсе, добычу не трогать, судно не угонять. Бить в наливную ёмкость и уходить, не дожидаясь, чем всё кончится. Отдельным пунктом велено было постараться не оставлять свидетелей, потому что случившееся должно выглядеть либо как разбой, либо как несчастный случай по вине пьяного шкипера.

Наводки приходили готовыми. Номер связки, номер баржи, место ночёвки. Иногда и осадка. Откуда они брались, им не сообщали, а спрашивать в береговой страже не заведено.

Уходили всегда в одно место. Вниз, в дельту, к казённой пристани у ерика, где лодки принимают без вопросов и в тот же час выводят из воды. Одежду складывают в мешок и сжигают, людей отправляют в казарму. Ни в Царицын, ни в