Помещица - Алёна Цветкова

сколько эти козы дают молока в российских условиях;

куда управляющий девает это молоко;

сколько денег в итоге зарабатывают на козах;

почему мужики извели таких хороших коз.

Я не верила, что все крестьяне в его деревне настолько не понимают своей выгоды. Скорее, они не получили от коз столько молока, сколько им обещали. И тогда возникал вопрос о кормах. Тем более что князь сам признался: он не рассказывал крестьянам об особенностях кормления высокоудойных животных, полагая, что они сами видят связь между качеством кормов и удоями.

Но я кое‑что почерпнула из книг по сельскому хозяйству. Крестьяне в России хозяйствовали так же, как их предки несколько сотен лет назад: пахали деревянной сохой, а не плугом; использовали лишь навоз в качестве удобрения — а его, как сходились во мнении практически все авторы, катастрофически не хватало для восполнения плодородия почвы. Потому урожаи были скудными: «сам‑четыре» считалось очень хорошим результатом.

У помещиков ситуация была чуть лучше. Мой дед в хорошие годы получал «сам‑семь» — тридцать пять пудов с десятины. А в Европе средняя урожайность была в три‑четыре раза выше — за счёт глубокой вспашки, удобрений и селекции семян.

Выходило, что не только крестьяне, но и помещики не понимали связи между традиционным укладом и низкой производительностью труда в сельском хозяйстве. И это было скорее признаком невежества, чем лени и глупости — по крайней мере, у мужиков. Они почти поголовно не умели даже читать.

Потому всё и сложилось так, как сложилось. Мужики поместили чистокровных зааненских коз в дырявые сарайки, кормили кое‑как, чем придётся — и, конечно, не надоили обещанного количества молока.

А у крупных землевладельцев, таких как князь Васильчиков, причина низкой производительности была иной: им попросту плевать на результаты. Взять того же Бориса Александровича: он привёз коз, передал управляющему — и на этом всё. Он даже не знает, куда тот девает молоко! Ведь основные доходы его отец — да и он сам — получают с государственной службы.

Я очень удивилась, узнав, что мальчики‑дворяне поступают на госслужбу едва ли не с пелёнок. К восемнадцати годам они уже «дослуживаются» до высоких чинов и званий.

После отъезда князя (в Саратов его отвёз Антип) у меня несколько дней голова пухла от информации и мыслей. Даже долгожданный переезд в поместье прошёл словно бы фоном. Я машинально собирала вещи, накричав на Груню, которая пыталась помочь. Так же машинально разложила их по полкам в своей комнате.

Проехала в телеге, едва обратив внимание на то, что дорога в целом выдержала столкновение со стихией. Кузьма сказал, что такого ливня здесь отродясь не было: он повредил лишь небольшой участок прямо посередине — там чуть не утонул князь Васильчиков.

Мужики нашли дохлую лошадь в паре десятков шагов от дороги — там, где вырванные с корнем кусты сбились в огромный ком. Его разбирали два дня — и «дров» получилось почти столько же, сколько при расчистке дороги.

Но это было потом. Сначала мои мужички починили дорогу, чтобы барышня — то есть я — могла переехать в поместье. После ливня их отношение ко мне как‑то неуловимо изменилось. Я замечала это, но у меня не было ни времени, ни сил подумать, почему так произошло.

— Барышня, — откуда ни возьмись вынырнула смущённая Маруся и загородила мне дорогу.

Я как раз бродила по заднему двору, кутаясь в тёплую шаль и пытаясь проветрить голову от терзающих мыслей.

— Там к вам люди… Поговорить хотят…

— О чём?! — нахмурилась я.

— Не знаю, — пожала плечами Маруся. Потом всё же добавила: — Кажись, проситься к вам пришли… Землю хотят…

ГЛАВА 46

Мужики и правда пришли проситься — только не в работники. Вернее, не совсем в работники. Им нужна была земля, и они явились узнать, за сколько смогут выкупить бросовые земли в моём поместье.

— Вам, барышня, — гудел старший из них — высоченный, широкоплечий, словно русский богатырь, матерый мужик с чуть побитыми сединой волосами, — сейчас деньга нужна. А нам — землица. Дюже невмоготу в городе то робить, хочется землю пахать… В кровь и в плоть въелася то землица. Так и манит…

— Мне не нужны деньги, — покачала я головой. — Мне нужны работники. Если будете на моих полях работать…

— Мы не крепостные, — перебил меня мужик. Если в первый раз тон его был просительным, то теперь всё изменилось: никаких умоляющих ноток в голосе не осталось. — Отменили, барышня, давно крепость то… И барщину, стало быть, отменили. Не хотим мы на господских полях робить. Хотим свою землю пахать.

— Да погоди ты, — махнула я рукой, — дай договорить. Продать земли я вам не продам — самой нужны. А вот в аренду сдать могу. И денег не возьму — отработаете на моих полях. А если у себя выращивать будете то, что мне нужно, так ещё и скупать буду прямо тут, по честной цене.

Я предлагала просто сказочные условия и была уверена: крестьяне согласятся и станут благодарить меня за такую милость. Но вышло совсем не так. Меня внимательно выслушали, покивали. Потом мужик поклонился и сказал:

— Звиняйте, барышня, за беспокойство. Пойдём мы…

И они все, как один, развернулись и потопали прочь. А я не могла их отпустить! Мне нужны были люди. Десяток мужиков, которые прямо сейчас корчевали кусты вокруг дороги и, пользуясь тем, что зима немного задержалась, копали сливные канавы (чтобы в половодье дорогу не размыло), — этого было недостаточно для того, чтобы поднять такое огромное хозяйство, как в моих планах.

Не думая о том, как это выглядит со стороны, я рванула за ними:

— Эй! Подождите!

Мужики остановились и одновременно, словно единый организм, повернулись ко мне. Я уставилась на того, кто говорил со мной в первый раз:

— Подождите! — выдохнула. — Тебя как звать то?

— Степаном, барышня, — кивнул он.

— И что тебе, Степан, не понравилось в моём предложении? — Я действительно не понимала. И мне даже как-то обидно стало: я к ним со всей душой, а они взяли и наплевали на моё искреннее расположение.

Он тяжело вздохнул, помял шапку, которую стащил ещё в самом начале разговора, но всё же ответил:

— Снимать землю невыгодно. — Он опустил голову и не смотрел на меня. — Цена