Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

— Вы один, герр лейтенант? — спросила она. — Какой красивый! А я одна, скучаю…

— Одна? — я усмехнулся, оглядев зал. — Вон сколько видных мужиков, а ты застоялась?

Везде творилось одно и то же. За ближним столиком толстый унтер, задрав юбку у сидевший у него на коленях проститутки, засунул руку ей между ног и мял её лобок, словно пекарь тесто. Девица откинула голову, прикрыла глазки, и для приличия постанывала. За следующим столиком двое фельдфебелей по очереди лезли мордами в ложбинку между сиськами своей подружки, уже снявшей лифчик, и ржали при этом, как жеребцы.

— Ой, что вы! — брюнетка хихикнула, игриво стукнула меня ладошкой по груди. — Я только для хороших господ. А вы, я сразу вижу, хороший.

— Ну, если сразу видишь, — я, решив соответствовать традиции этого заведения, положил ладонь на бедро брюнетки и слегка сжал. Плоть под тонкой тканью чулок была мягкая, податливая. — Тебя как звать–то?

— Урсула, — она пискнула, но не отстранилась, наоборот, прижалась теснее. — Ой, какой вы сильный! А вас как зовут?

— Вернер. Только меня не зовут, я обычно сам прихожу, — усмехнулся я.

— Вы здесь впервые, Вернер? Я вас раньше не видела, — Урсула улыбнулась, но глаза оставались пустыми, оценивающими. — А таких, как вы, тяжело не заметить, — в ее голосе появилась игривость. Она провела пальцем по моему погону. — Вы такой молодой, красивый. Все наши девочки наверняка уже слюной исходят.

— А ты?

— А я первая, — Урсула снова улыбнулась, и в этот раз улыбка вышла почти искренней. — Угостите меня вином?

— Угощу.

Я подозвал официантку, заказал бутылку «Мозельского». Урсула расслабилась, положила голову мне на плечо. Ее пальцы играли с пуговицей мундира.

В зале между тем становилось все шумнее. Ввалились еще две компании фрицев, изрядно набравшихся в других кабаках. Унтера, фельдфебели, пара лейтенантов. Свободных столиков уже не оставалось. Опоздавшие толпились у барной стойки, прижимая к себе полуголых девиц, которые словно вырастали из–под пола — к каждому посетителю немедленно «приклеивалась» шлюха.

— Сегодня много народу, — заметил я.

— Всегда так, — Урсула устало повела плечом. — К десяти все уже здесь. К началу комендантского часа. И гуляют здесь до утра.

— А если кому–то надоест гулять? — с интересом спросил я.

— Надоесть не может, — Урсула подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что–то темное, почти злое. — Или вы думаете, герр лейтенант, что наши гости скучают?

Я не успел ответить.

Свет в зале погас. Только красные абажуры на столиках разгоняли мрак. Потом вспыхнул софит на сцене, за ним второй. Музыка сменилась — пианист и саксофонист заиграли медленную, тягучую мелодию, в которой чувствовалось что–то восточное, томное.

На сцену вышла певица.

Она была прекрасна. Высокая, с длинными каштановыми волосами, уложенными волнами, в платье с глубоким разрезом до бедра, блестящем, как ртуть. Платье облегало каждый изгиб ее худощавого тела, но не обнажало — только обещало. Певица встала у стойки микрофона, взялась за нее длинными пальцами, и зал затих.

Она запела на французском, низким, грудным голосом, который, казалось, проникал под кожу, заставляя мурашки бежать по спине. Я не разбирал слов, но музыка говорила сама за себя — о желании, о потере, о чем–то сладком и недоступном.

А потом из–за кулис вышли танцовщицы — четыре девушки в длинных перчатках и шляпках с вуалью, одетые в корсеты и чулки, между которыми белела голая кожа. Они двигались медленно, томно, обвивая друг друга, скользя по сцене, как кошки. Вуали закрывали лица, но тела говорили все.

Певица вела их голосом. Она тянула ноты, а девушки, подчиняясь ритму, сбрасывали одежду — одну деталь за другой. Перчатки летели в зал. Шляпки. Вуали. Корсеты расстегивались медленно, под аплодисменты и пьяные выкрики.

— Нравится? — шепнула Урсула мне на ухо, касаясь губами мочки.

— Недурно, — скупо похвалил я. Для сельской самодеятельности сойдет.

— Это еще не все, — снова шепнула Урсула.

На сцене остались две танцовщицы, почти обнаженные, в одних панталончиках и чулках. Они обвивали друг друга руками и ногами — со стороны это напоминало шевелящийся клубок змей. Но на собравшихся в зале фрицев это подействовало убойно — даже у пьяных «в сопли» фельдфебелей за соседними столиками отвисли челюсти. Певица взяла высокую ноту, замерла, глядя прямо в зал, и мне показалось на секунду — прямо на меня.

Музыка оборвалась. Зал взорвался аплодисментами, свистом, топотом. Танцовщицы раскланялись, подбирая с пола брошенные вещи. Певица на несколько секунд задержалась на сцене, чуть запрокинув голову, словно купаясь в овациях.

— Она хороша, — сказал я, кивая в сторону сцены.

— Лотта? — Урсула завистливо вздохнула. — Она настоящая звезда. Может себе позволить выбирать. Далеко не с каждым уединяется. И не за деньги.

Она хотела добавить что–то еще, но к нашему столику наконец–то подошла официантка с заказом и наполнила бокалы белым «Мозельским». Вино оказалось неплохим, гораздо лучше пива и я решил далее пить именно его, хотя «эту бормотуху» никогда не любил, даже в прошлой жизни, различая лишь по цвету.

По залу прошло едва заметное движение — клиенты, обнимая девиц, направлялись в заднюю часть, где, как я понял, находились «комнаты для отдыха». На их место вернулись другие, уже закончившие свои «дела». Они садились за столики, заказывали еще выпивку, прижимали к себе новых спутниц. Это был настоящий отлаженный конвейер.

Хофмайер тоже ушел «отдыхать» с рыжей девицей.

— Мне кажется, что вы заскучали, Вернер, — Урсула провела рукой по моему бедру. — Может, пройдем в комнату? Я покажу вам… кое–что.

— Успеется, — усмехнулся я — очень не хотелось окунаться в эту грязь. — Дай посмотреть представление.

Она обиженно надула губки, но спорить не стала. Только прижалась теснее, положив голову на плечо.

На сцене началось новое выступление. На этот раз — акробатки. Две широкоплечие девицы в цирковых трико со стразами выделывали какие–то невероятные кульбиты. Но зрители в зале смотрели вяло.

Певица Лотта сидела в одиночестве за маленьким столиком у сцены, потягивая что–то из тонкого бокала. К ней то и дело подходили разгоряченные гости. Она улыбалась всем, но ни с кем не уходила. Я поймал ее взгляд. Всего на секунду. Она смотрела на меня — не на мундир, не на погоны, на лицо. Я кивнул, чуть приподняв бокал. Она ответила