Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

Ночной Минск встретил нас ледяным дыханием и густой, почти осязаемой темнотой, которая обступила со всех сторон. Фонари на улице горели редко, через один, и их тусклый, желтоватый свет тонул в морозной дымке, висящей над мостовой. Снег перестал, но ветер усилился, стал порывистым, злым, бросал в лицо пригоршни колючей ледяной пыли, секущей кожу, как наждачная бумага.

Я глубоко вдохнул, пытаясь проветрить лёгкие от пивного и табачного перегара, которым пропитался в «Бирхаусе». Хофмайер, немного взбодрившийся на холоде, поднял воротник шинели и, поёживаясь, довольно бодро, хотя и сильно раскачиваясь, потопал вперёд.

Я пошёл за ним, краем глаза оглядываясь по сторонам. «Хвоста» видно не было — то ли «топтуны» замёрзли и ушли, то ли переключились на кого–то другого. Снег скрипел под ногами, и где–то вдали, за крышами домов, слышался приглушённый гул ветра в проводах.

Глава 11

Глава 11

7 февраля 1942 года

Ночь

До кабаре «Варьете» мы не дошли какие–то пятьдесят метров. Из темноты подворотни ближайшего дома выскользнула фигура в немецкой военной форме. Под тусклым светом далекого фонаря мелькнула вытянутая, как у добермана, рожа — фельдфебель Эрик Мертенс подошел к нам быстрым шагом. При этом снег под его ногами даже не скрипнул. Я почувствовал, как внутри все сжалось в тугой холодный узел. Адреналин хлынул в кровь, мгновенно разгоняя остатки пивного тумана.

— Пшел отсюда! — резким приказным тоном рявкнул Мертенс Генриху и мотнул головой в сторону борделя.

Хофмайер метнулся к цели нашего ночного похода, даже не обернувшись на меня. Хорошего я себе «камрада» приобрел, храброго…

— Отойдем в сторонку, поговорить надо! — обратился ко мне Мертенс, плавным движением руки указав на подворотню, в которой подстерегал нас.

Я спокойно шагнул в черный провал, готовый к любому развитию событий. Похоже, что цепной пёс Вондерера все–таки сорвался с поводка и сейчас попробует укусить. Подворотня оказалась длинным тоннелем сквозь всё здание — с улицы во двор. Первоначально мне показалось, что здесь царит непроглядная темень, но через десяток секунд глаза адаптировались к слабому свету, попадавшему сюда от слабенького фонаря, горящего над козырьком входной двери небольшого одноэтажного флигеля, стоящего в глубине двора. Пол под ногами оказался покрыт утоптанным снегом, превратившимся в скользкую наледь.

Я остановился примерно посередине, развернулся. Мертенс замер в трех шагах, его фигура почти сливалась с темнотой. Только бледное пятно лица да поблескивающие глаза выдавали его присутствие. Он смотрел на меня напряженно, как изготовившийся к прыжку хищник.

— Ну, русская свинья, — негромко произнес Мертенс. — Ты сам признаешься или снова придется тебя пытать?

Я промолчал, дожидаясь продолжения его тупого «наезда», одновременно готовясь к рукопашной и «сканируя» пространство вокруг: потолок низкий, всего на ладонь выше макушки, расстояние между стенами с облезлой штукатуркой — около двух метров, на полу — лед. Приемлемо…

— Думаешь, я поверил сказке, что ты стал нашим агентом? — злобно прошипел Мертенс, и его тонкие губы растянулись в улыбке, обнажив мелкие острые зубы. — Майор Вондерер, конечно, человек умный, но он совершил ошибку. Он поверил, что тебя можно перевербовать. Но я–то знаю правду.

Он сделал полшага вперед, и я почувствовал исходящий от него слабый запах мяты, словно фельдфебель жевал ментоловую жвачку.

— Я видел тебя в Смоленске, — сказал он, и его голос стал тихим, почти ласковым. — Я помню твои глаза, когда майор убил твою мать. В них была дикая ненависть. Такая не проходит. Ее нельзя вылечить, нельзя развеять уговорами или деньгами. Ты ненавидишь нас всем своим существом. И ты наверняка продолжаешь работать на Москву.

Я продолжал молча слушать его инсинуации, даже не изменившись в лице, и это взбесило обычно невозмутимого фельдфебеля еще больше.

— Майор Вондерер, похоже, закрывает на это глаза, — продолжал Мертенс. — У него есть какие–то свои причины. Но я честный солдат, и докажу, что ты двойной агент.

Он снова сделал шаг вперед, приблизившись почти вплотную. Я чувствовал его пахнущее мятой дыхание, чувствовал исходящую от него волну горячей злобы.

— Ты сам признаешься в своем предательстве, грязная русская свинья в немецком мундире! — прошептал он. — Или я сломаю тебя, как деревянную игрушку.

Я внимательно выслушал весь этот горячечный бред и нагло усмехнулся ему в лицо. Похоже, что кроме интуитивных домыслов, каких–либо доказательств моей работы на русскую разведку у Мертенса не было. Он отчаянно блефовал, ожидая, что я начну оправдываться, юлить, уверять, что он ошибается.

— Слушай внимательно, пёс шелудивый, — достаточно громко, с отчетливой глумливой интонацией, произнес я. — Сгинь с глаз моих, не хочу больше видеть твою мерзкую рожу! Вондерер говорил мне, что ты послушная собачка, но, видно, ошибся. Хозяин сказал тебе «сидеть», а ты продолжаешь задирать лапу и гадить. Завтра утром я расскажу майору о твоем самовольстве и он законопатит тебя на фронт, прямо под гусеницы русских танков. А теперь: брысь под лавку, мразь!

Лицо Мертенса дернулось. Он не ожидал такого откровенного хамства. И тогда он ударил. Быстро, без замаха, профессионально — кулаком в печень. Таким ударом он вырубил меня в Смоленске. Но тогда я был привязан к стулу, а сейчас свободен и готов к схватке.

Я не стал уклоняться назад — там была стена. Я сместил корпус вправо, одновременно поднимая левую руку, блокируя удар предплечьем. Кулак Мертенса скользнул по шинели, не причинив вреда. Одновременно я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и ударил — в голову, чуть ниже уха, где сонная артерия подходит близко к поверхности.

Мертенс отшатнулся в последнее мгновение — мой удар прошел по касательной, только обжег кожу. Его глаза расширились. Теперь в них не было спокойной уверенности хищника. Он понял, что я могу убить его всего одним ударом и впервые почувствовал страх.

— Ах ты, сволочь! — выдохнул он, вставая в стойку. — Ну, что же — давай поиграем, щенок!

Мертенс действительно когда–то был боксером, настоящим, профессиональным. Его стойка была классической — левая нога вперед, руки у лица, локти прижаты к корпусу. Он двигался легко, почти танцуя, но здесь, на скользком льду, его привычная манера давала сбой. Ноги, привыкшие к ровному твердому и сухому покрытию ринга, то и дело начинали скользить, и ему приходилось тратить лишние усилия, чтобы удерживать равновесие. А кирпичные стены вокруг не давали быстро разрывать дистанцию.

Меня же, напротив, учили драться в тесных пространствах,