Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

— Оружие? — я изобразил сомнение, нахмурив брови и покачав головой. — Оно нам ни к чему, Генрих, своего хватает. Да и за оружием следят строже, чем за валенками.

— Следят, — согласился Хофмайер, ничуть не смутившись. — Но если всё делать с умом… В общем, это потом. Давай сначала с валенками решим, а там посмотрим. Прощупаем почву, так сказать.

Принесли шнапс и два горшочка с дымящимся жарким — тушёная свинина с квашеной капустой и тмином. От горшков валил густой пар, мясом и специями пахло настолько аппетитно, что мой рот непроизвольно наполнился слюной. Хофмайер налил себе ещё шнапса, выпил, «полирнул» пивом, и принялся жадно поглощать жаркое. Я тут же наполнил его рюмку, и он машинально махнул, даже не заметив, что пьет в одиночку — я лишь макал нос в почти пустую кружку, только делая вид, что наслаждаюсь пивом.

В пивной тем временем становилось всё многолюднее. Около половины восьмого, нарочито громко топая сапогами, в зал спустился Валуев. Его огромная фигура в расстегнутой шинели заполнила собой весь дверной проём. Он остановился на пороге, окинул взглядом зал и, заметив меня, чуть заметно кивнул — приветственно, по–товарищески. Я в ответ поднял кружку, мол, вижу, заходи.

И тут из–за дальнего столика раздался возглас:

— Клаус! Наконец–то! Я уж думал, что ты забыл о нашей встрече. Иди сюда, пройдоха!

Валуев обернулся на голос, и его лицо расплылось в широченной улыбке. В углу сидел высокий мордастый парень с черными петлицами на мундире — обершарфюрер СС. Неужели это тот самый «фельдфебель из СД», про которого говорил Петр? Новый «друг» приветственно махал Валуеву рукой, приглашая присоединиться. Петр, не мешкая, направился к нему, на ходу снимая шинель. Они с эсэсовцем обменялись рукопожатием, хлопнули друг друга по плечам и тут же заказали у проходящей официантки по большой кружке пива. Валуев что–то сказал, с широкой улыбкой, явно пошутил, и эсэсовец громко, на весь зал, расхохотался, запрокинув голову.

Я перевёл взгляд на Хофмайера. Тот тоже смотрел на Валуева и его визави, и на его лице появилось странное выражение — смесь любопытства, осуждения и лёгкого испуга.

— Смотри–ка, — сказал он, кивая в ту сторону. — А твой приятель, Клаус, странного знакомого себе завёл. Ты знаешь, кто это?

— Какой–то обершарфюрер СС, — ответил я спокойно. — И чего?

— А того, — Хофмайер понизил голос и наклонился ко мне почти вплотную, — что этого эсэсовца, его фамилия, кажется, Краузе, все остальные парни, которые посещают эту пивную, обходят стороной. Видишь, как вокруг него пусто? Никто рядом не садится. Он из СД, из местного отделения, ловит партизан и подпольщиков. Говорят, у него здесь везде информаторы, и он за каждым следит, каждое слово записывает. Если он с твоим другом пьёт и так весело смеётся, значит, Клаус у него на хорошем счету. Или…

Он замолчал, не договорив, но я понял, что он хотел сказать. «Или Клаус — стукач». Я усмехнулся про себя. Петя сейчас, скорее всего, этого Краузе так профессионально обработает, что тот и сам не заметит, как расскажет ему все секреты минского СД. Но вслух я сказал другое:

— Да просто Клаус парень компанейский, душа нараспашку. Наверняка они разговорились случайно, «зацепились языками». Ну, какой из унтер–офицера Беккера стукач? Что он может обершарфюреру донести? Мы же всего два дня назад в Минск приехали.

— Ну–ну, — хмыкнул Хофмайер, но спорить не стал, только покачал головой и снова залпом махнул рюмашку. Я подливал ему сразу, как он выпивал. Бутылка перед ним быстро пустела.

Вскоре в пивной уже было не протолкнуться — все столики заняты, у стойки толпились фельдфебели и унтера, заказывая пиво и шнапс. В какой-то момент мне показалось, что среди них мелькнула вытянутая рожа Эрика Мертенса. Стоял густой гул голосов, перемежаемый взрывами смеха и звоном кружек. Воздух пропитался табачным дымом и парами алкоголя так, что, казалось, его можно было резать ножом и есть ложкой. Хофмайер тем временем продолжал болтать, и его язык всё больше развязывался с каждой новой рюмкой. Шнапс делал своё дело, привычно превращая фельдфебеля в пьяное трепло.

— А знаешь, Вернер, — сказал Генрих, понижая голос до заговорщицкого шёпота, хотя вокруг никто не обращал на нас внимания, — тяжело нам сейчас. Очень тяжело. Снабжение — это же просто кошмар какой–то. Русские диверсанты каждый день рельсы взрывают, эшелоны пускают под откос. Я по своим каналам знаю точно: в декабре и январе мы потеряли больше двадцати процентов всех грузов, идущих на фронт. Двадцати процентов, Вернер! Ты представляешь? Это же катастрофа.

Я допил, наконец, пиво, вытер пену с губ и сказал, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более пафосно:

— Вермахт непобедим, Генрих!

— Вермахт, конечно же, непобедим! — с серьезным видом кивнул Хофмайер. — Но из–за проблем на железной дороге подготовка к весенней кампании идёт с большим трудом, прямо скажем, через пень–колоду. Снаряды, патроны, горючее — всего не хватает, склады пустые. Чем воевать?

Я слушал его с напряжённым вниманием, но внешне сохранял расслабленный вид, заказал вторую кружку пива и попивал его мелкими глоточками, изредка кивая. То, что он говорил, было бесценной информацией. Проблемы с логистикой, задержки с поставками, нехватка всего — это именно то, что нужно знать нашему командованию для планирования операций.

— А вообще, — Хофмайер понизил голос до едва слышного шёпота и оглянулся по сторонам так тщательно, словно собирался сообщить государственную тайну, — среди наших в штабе ходят упорные слухи, что наступать на центральном участке весной вообще не планируется. Сил нет, понимаешь? После нашего зимнего наступления и контрудара русских на центральном участке нет резервов. Говорят, основные удары будут на юге, на Кавказ, за нефтью, или на севере, на Ленинград, чтобы добить его. А здесь, в центре — только оборона и локальные операции, зачистка территории от партизан.

— Да ну? — я изобразил живейшее удивление, даже брови поднял. — А как же Москва? Фюрер же говорил, что Москва — главная цель.

— Москва? — Хофмайер горько усмехнулся и махнул рукой. — Москву мы, похоже, в этом году не возьмём. Если вообще когда–нибудь возьмём. Русские дерутся как черти, ты сам знаешь, ты же на фронте был. И морозы эти проклятые, и бездорожье… Летом прошлого года я был уверен, что мы победим быстро, к осени. А сейчас… Не знаю, Вернер, не знаю… Что–то