Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

Мертенс сделал выпад левой — быстрый, хлесткий джеб. Я ушел нырком, пропуская кулак над головой. Фельдфебель тут же добавил правой — в корпус. Я блокировал предплечьем, принимая удар на кость. Было больно, даже сквозь одежду, но терпимо. «Доберман», наверное, по праву считался чемпионом — он бил сильно, точно, резко, но его удары были спортивными — рассчитанными на то, чтобы оглушить, вырубить соперника.

А меня учили убивать противника, быстро, без лишних телодвижений, с минимальными затратами сил.

Мертенс наседал, используя свою скорость. Он «работал» сериями — двойки, тройки, меняя уровни. Джеб в голову, правый прямой в корпус, левый хук в висок. Я уклонялся, блокировал, уходил, дожидаясь подходящего момента. И он наступил секунд через десять — в очередной раз попытавшись пробить мне в печень, «Доберман», поскользнувшись, слегка потерял равновесие и не сразу отдернул ударную руку.

Этой доли секунды мне хватило. Я взял его запястье в «замок» и резко дернул на себя и вниз, одновременно разворачивая корпус. Хруст кости прозвучал в тишине подворотни, как выстрел. Мертенс взвыл — коротко, сдавленно, по–звериному. Я сломал ему предплечье, и рука сразу повисла плетью.

Но фельдфебель, моментально преодолев болевой шок, попытался достать меня правой, однако я легко отскочил назад, и сказал с самой мерзкой улыбкой, на которую только был способен:

— Что, псина, бо–бо лапке?

Мертенс замер, прижимая сломанную руку к груди. Его лицо в полумраке казалось белым пятном, на котором черными дырами выделялись глаза. Я ждал, что он сдастся. Что боль согнет его волю.

Но я ошибся. Начался «второй раунд».

Мертенс выдохнул — длинно, шумно, как паровоз, — и снова двинулся на меня. Левую руку он прижимал к корпусу, но правая была по–прежнему оставалась боеспособной. Фельдфебель был зол, как черт, и эта злость придавала ему сил. Теперь он бил реже, но в каждый удар вкладывал всю свою ненависть. Он стал похож на загнанного в ловушку зверя, который огрызается до последнего. Правый прямой, правый боковой, правый снизу. Он пытался достать меня, пробить мою защиту, и ему это почти удалось — я не ожидал от него такой прыти — получил акцентированный удар снизу в челюсть, едва успев отдернуть голову в последний момент. Но перед глазами все–таки вспыхнули белые звездочки. «Второй раунд» «Доберман» выиграл «по очкам».

Я отступил к стене, разрывая дистанцию, чтобы отдышаться и оценить обстановку. С момента начала драки прошло, наверное, секунд пятнадцать–двадцать. Мертенс полностью утратил преимущество в отработанной боксерской технике — со сломанной рукой он уже не мог двигаться так же быстро, как раньше. К тому же при каждом ударе он терял равновесие.

Мне нужно было только немного успокоиться и поймать его при очередной атаке. Случай представился почти сразу — Мертенс сделал ложный замах правой, целя в голову, и тут же ударил ногой в корпус, решив, видимо, удивить меня. Но этот удар не стал для меня неожиданностью, я ушел в сторону, пропуская удар, и одновременно подсек его опорную ногу.

Падал Мертенс красиво, технично, стараясь сгруппироваться, выставить здоровую руку для амортизации, но лед снова сыграл на моей стороне — рука скользнула, и фельдфебель грохнулся навзничь со всей дури, приложившись об пол не только спиной, но и затылком.

Я мгновенно прыгнул на него сверху, целясь коленом в грудь. Раздался треск сломанных ребер, воздух с хрипом вырвался из его легких. Мертенс слабо махнул правой, пытаясь стряхнуть меня, но я перехватил его руку, выкручивая ее в локте. Новый треск — и вторая рука «Добермана» выгнулась под неестественным углом. Он закричал — громко, пронзительно, и этот крик эхом заметался между стен подворотни.

Чтобы заткнуть эту «сирену», я врезал ему ребром ладони по горлу, в точности по «науке» Гурама Петровича, вложив в удар всю ненависть, которая накопилась во мне с первых часов прибытия на оккупированную территорию. Мертенс захрипел, его глаза в полумраке широко распахнулись. Тело поганого фашиста выгнулось дугой, дернулось раз, другой, и замерло. Только ноги еще несколько секунд мелко вздрагивали, выбивая дробь по льду.

Я поднялся и встал, опираясь на стену, тяжело дыша. Сердце колотилось где–то в горле, грозя вырваться наружу. Во рту был вкус крови — то ли своей, то ли чужой. Руки дрожали мелкой противной дрожью от прилива огромной дозы адреналина.

Я посмотрел на распростертое тело Мертенса и впервые после десантирования почувствовал внутри знакомое тепло — удовлетворение от убийства еще одной мерзкой гадины. Целых три дня прошло «впустую», мне приходилось сдерживаться, изображать «своего парня», улыбаться этим упырям, и вот наконец–то удалось сломать хотя бы одному из них кадык!

Я поднял голову и огляделся. Подворотня по–прежнему была пуста, освещаемая лишь слабым фонариком с флигеля во дворе. Никто, к их счастью, не стал свидетелем нашей схватки. Сколько прошло времени с появления фельдфебеля? Минут пять от силы. Значит, если быстро спрятать тело, и добежать до борделя, у меня получится обеспечить себя алиби.

Первым делом я подобрал с пола и отряхнул от налипшего снега свою фуражку, улетевшую в сторону после первого удара. Было бы обидно потерять столь ценное недавнее приобретение. Напялив головной убор, я подошел к трупу врага. Мертенс лежал, широко раскинув руки, его голова была неестественно запрокинута, глаза открыты и смотрели в низкий потолок.

Я обыскал его карманы. Документы — стандартная немецкая солдатская книжка, удостоверение личности сотрудника Абвера в твердом переплете, карточка из толстого картона — пропуск–«вездеход», какие–то бумаги, сложенные вчетверо. Кошелек с деньгами, навскидку около двух сотен рейхсмарок. Берем, пригодится. Обыскав труп, я выпрямился и огляделся еще раз, более внимательно и, так сказать, «предметно» — с вопросом «куда засунуть тело?»

Тащить на улицу — бессмысленно — там, хоть и редкие фонари, но неподалеку вход в бордель, куда прямо сейчас стекаются со всех окрестных кабаков «голодные» самцы. Значит, во двор!

Я схватил мертвого фельдфебеля за воротник шинели и поволок во двор. И едва успел выбраться из подворотни и завернуть за угол, как по уличному тротуару мимо входа прошла небольшая компания гогочущих фрицев.

Двор оказался завален высокими, чуть ли не по грудь сугробами. В которых были пробиты всего две канавы–тропинки — к тому самому флигелю, на крыльце которого горел слабенький фонарь и к дровяному сараю у забора. Интересно, в этом флигеле кто–то живет? Наверное — иначе зачем повесили фонарик на козырьке и