Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

Соседка уставилась на духи, и её глаза округлились. Она взяла флакон дрожащими руками, будто это была священная реликвия, повертела его, поднесла к носу, понюхала и ахнула.

— О, матка боска! Пан лейтенант! — выдохнула она, и в её голосе появились нотки искренней благодарности, которых я раньше не слышал. — Настоящая французская парфюмерия! «Коти»? Это же целое состояние! Пан лейтенант, я не могу принять такой подарок. Это слишком… слишком щедро.

— Берите, берите, — я уже начал раздражаться от этой сцены. — Такая красивая женщина должна пахнуть дорогими духами.

Ядвига прижала флакон к груди, и на её глазах выступили слёзы. То ли от умиления, то ли от осознания того, какой ценный трофей ей достался.

— Пан лейтенант… Вернер… — залепетала она. — Я… я даже не знаю, как благодарить. Если вам что–то понадобится — вы только скажите. Я всё сделаю, всё!

Кажется, она решила, что мне нужно… ее горячее тело. Мне с трудом удалось подавить рвотный рефлекс.

— Спасибо, пани Ядвига, учту! — я вежливо кивнул и, обойдя её, словно стоящий на пути стул, начал спускаться дальше. — Всего доброго.

— Счастливого вечера, пан лейтенант! — донеслось мне вслед. — И будьте осторожны, на улице темно!

Я вышел из подъезда и с наслаждением вдохнул морозный воздух. Назойливый запах духов, которым, видимо, пропитался весь подъезд за время нашего разговора, наконец–то выветрился из ноздрей. Из низких туч сыпался мелкий, колючий снежок. Фонари на Юбилейной горели тускло, жёлтыми пятнами разгоняя темноту ровно настолько, чтобы не дать людям расшибить лоб о стену.

Я свернул на Кайзерштрассе и сразу почувствовал знакомое, почти физическое ощущение легкой щекотки между лопатками. Я не стал оглядываться, не стал ускорять шаг. Просто шёл, как шёл, разглядывая витрины магазинов, которые за прошедший день изучил уже досконально.

Команда наблюдения сменилась. Вместо утренних «топтунов» появились новые персонажи. И работали они ещё топорнее. Метрах в десяти за мной вышагивал немолодой мужчина в широкополой шляпе и длиннополом тёмном пальто. Он двигался неторопливо, солидно, как бюргер на вечерней прогулке, но слишком уж синхронно с моим шагом. А на противоположной стороне улицы, ближе к домам, держался парень лет семнадцати, не больше, в кепке, надвинутой на глаза, и короткой кожаной куртке, явно с чужого плеча. Он курил, демонстративно сплёвывая на тротуар, и делал вид, что его интересуют только собственные мысли.

Я спокойно дошёл до угла Немиги и Подгорной. Пивная «Бирхаус» размещалась в полуподвале старого, ещё дореволюционной постройки, трехэтажного дома с облупившейся штукатуркой. Над входом висела простая вывеска — деревянная доска с выжженными буквами и пивными бочками. За тяжелой дубовой дверью начинался спуск вниз, стилизованный «под старину» фонарь, давал ровно столько света, чтобы не сломать шею на узких ступеньках. В лицо ударила волна тепла, смешанного с запахами жареного мяса, кислой капусты, пива и табачного дыма. Спустившись вниз, я оказался в просторном зале с высокими арочными сводами, выложенными потемневшим от времени красным кирпичом. Узкие окошки под самым потолком вряд ли освещали помещение даже днем, а сейчас казались просто черными квадратами. Массивные дубовые столы, отполированные до блеска рукавами бесчисленных посетителей, стояли вдоль стен. Рядом с ними ровными рядами выстроились стулья с высокими спинками, сколоченные из двухдюймового бруса. В торце зала находилась длинная барная стойка, за которой две дородные женщины в условно белых фартуках ловко управлялись с начищенными медными кранами. В целом, первое впечатление пивная производила весьма положительное — желтоватый свет керосиновых ламп, развешанных на стенах в кованых держателях, создавал ощущение какого–то средневекового уюта.

Я выбрал столик в углу, откуда был виден и вход, и большая часть зала. Сел на высокий стул, повесив шинель на его спинку. Почти сразу ко мне подошла официантка — девушка лет двадцати, круглолицая, сильно накрашенная, одетая в стилизованный баварский костюм: белая блузка с широкими рукавами, корсаж на шнуровке, и пышная юбка до середины икры. На голове — смешной чепец с кружевами. Костюм выглядел чистым, но уже изрядно поношенным, и сидел на девушке мешковато.

— Гутен абенд, что желает герр офицер? — спросила она, и я сразу услышал характерный восточноевропейский акцент — официантка явно была чешкой или словачкой.

— Пшеничного пива, — ответил я. — И жареных колбасок.

— Вайсбир подойдет? — уточнила девушка. — А колбаски наша хозяйка готовит по–нюрнбергски.

Я молча кивнул и она упорхнула. В пивной пока было немноголюдно. За соседним столом двое пожилых унтеров в расстегнутых «до пупа» мундирах неспешно попивали пиво и о чём–то тихо переговаривались. В углу, у входа, сидела небольшая компания унтеров помоложе, они громко смеялась, хлопая друг друга ладонями по плечам. На меня никто не обратил внимания.

Официантка вернулась быстро, неся перед собой на вытянутых руках огромную, литровую, керамическую кружку с крышкой и большую оловянную тарелку. Кружка была такой большой, что её, наверное, можно было использовать вместо гантели. В тарелке оказались изогнутые подковой жареные колбаски — штук восемь, невероятно аппетитные, золотисто-коричневые, лоснящихся от жира. Рядом с ними горкой лежала густая тёмно–жёлтая горчица и ломоть ржаного хлеба с хрустящей корочкой.

Я взял запотевшую кружку и, нажав на рычажок, поднял крышку. Под ней плескалась мутноватая жидкость, увенчанная «шапочкой» белой пены. Я осторожно сделал глоток, но сомневался зря — пиво оказалось отличным — плотным, чуть сладковатым, с лёгким цитрусовым оттенком. Вот что хорошо умеют делать фрицы — варить пиво. Лучше бы только этим и занимались, суки, а не лезли в Россию.

Ополовинив одним махом содержимое кружки, я довольно ухнул, отломил кусок хлеба, макнул в горчицу, откусил сосиску. Вкус был божественным. Сочно, жирно, пряно. Я жевал и краем глаза поглядывал на вход.

Хофмайер появился, минут через пять, ровно в семь. Он спустился по ступенькам, оглядел зал, заметил меня и направился к моему столику. Вид у него был сосредоточенный, даже слегка озабоченный — ничего общего с тем поддатым, болтливым фельдфебелем, который вчера развлекал меня в ресторане. Сейчас он был деловит и собран. В руках он сжимал свёрток из грубой обёрточной бумаги, перевязанный бечёвкой.

— Добрый вечер, Вернер, — сказал он, плюхаясь на стул напротив. — Уже угощаешься?

Вместе с деловитостью в нём чувствовалось какое–то нервное напряжение — он как–то воровато оглянулся по сторонам, словно только что «подрезал» в трамвае кошелек у старушки и опасался неминуемой погони.

— Добрый вечер, Генрих, — я пододвинул блюдо в его сторону. — Присоединяйся. Тут на двоих