Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

приглашая подойти. Павленко обернулся, посмотрел на меня равнодушным, спокойным взглядом — как смотрят на незнакомца, который помешал разговору. Я скрыл раздражение, вернулся к их столику.

— Вы хотели меня видеть, герр штурмбанфюрер? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но без подобострастия.

— Да просто поздороваться хотел, — Корф приветливо улыбнулся. — Как здоровье?

— Спасибо, не жалуюсь, — ответил я.

Корф кивнул, потом повернулся к Павленко, который сидел, откинувшись на спинку стула и рассматривая меня без всякого интереса.

— Позвольте представить, герр Ланге. Это лейтенант Вернер Шварц. Очень перспективный молодой человек.

Павленко чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Корф продолжил, и в его голосе появилась скабрезная нотка:

— Мне по секрету донесли, — он понизил голос, изображая заговорщицкую интригу, — что этой ночью наш юный друг совершил эпический подвиг!

Павленко равнодушно посмотрел на меня, потом на Корфа.

— И что же это за подвиг? — спросил он лениво.

Корф выдержал паузу, наслаждаясь моментом, и с торжественностью фокусника, вынимающего кролика из шляпы, объявил:

— Шварц ночью завалил в койку саму Лотту! И драл её всю ночь!

Павленко оживился — чуть–чуть, самую малость. Он повернулся ко мне, и в его глазах появилось что–то вроде любопытства.

— Это та певичка из солдатского борделя, которая вроде как никому не даёт? — уточнил он.

— Она самая, — Корф ухмыльнулся.

Павленко коротко хохотнул и посмотрел на меня с каким–то пренебрежением. Как смотрят на лысую обезьяну, которая выучилась кататься на велосипеде: забавно, но всерьёз воспринимать нельзя.

— Тоже мне, неприступная крепость, — сказал он скептически. — Тупая тощая шлюха с огромным самомнением.

Я изобразил на лице обиду. Настоящую, искреннюю обиду молодого человека, чей подвиг не оценили по достоинству.

— Если вы уже прекратили шутить, герр Корф, — сказал я, выделяя голосом слово «шутить», — то мне пора идти. Дела.

— Какой же вы занятой молодой человек, — Корф развёл руками. — Идите, идите.

Я развернулся, сделал два шага к двери, уже взялся за ручку, когда голос Корфа догнал меня:

— Ах да, Вернер!

Я остановился, не оборачиваясь.

— Вам не стоит посещать это грязное заведение для нижних чинов, — сказал он. — Есть гораздо более чистое и приятное место. С проверенными девушками, имеющими медицинские справки. Я вас, Вернер, как–нибудь туда отведу.

Я дёрнул ручку, вышел на улицу, с силой хлопнув дверью — так, чтобы Корф видел, что я зол.

Но на самом деле я не был зол. Я был страшно доволен.

Во–первых: алиби после убийства Мертенса «официально» подтвердилось — Корф откровенно дал понять, что знает о моем посещении борделя. Во–вторых: он сам познакомил меня с Игнатом Павленко — теперь ни у кого не возникнет вопроса «что общего у пехотного лейтенанта и богатого предпринимателя?» В–третьих, эсэсовец, похоже, решил записать меня в свой «ближний круг». Приглашение в элитный бордель — это не просто развлечение, это знак доверия. Или проверка. Или и то, и другое одновременно.

Я стоял на тротуаре, глядя на серое, низкое небо, и пытался разобраться в своих ощущениях. С одной стороны — прогресс. С другой стороны — всё это происходит слишком легко, слишком быстро, слишком гладко. В голове было пусто и шумно одновременно. Два часа сна давали о себе знать — мысли путались. Нужно было вернуться домой, поспать еще пару–тройку часиков, а потом сесть за изучение бумаг Вондерера.

Я поднял воротник, и зашагал в сторону Юбилейной.

Глава 13

Глава 13

8 февраля 1942 года

День

Тяжелые тучи ползли с запада, набухшие влагой, но никак не решавшиеся обрушить ее на землю — снег так и не пошел. Фасады домов на Юбилейной в сером дневном свете выглядели облезлыми. Почему–то жгло глаза, словно кто–то насыпал под веки мелкого песка.

Квартира встретила меня теплом и вкусными запахами — Валуев растопил печь и приготовил завтрак.

— А, вернулся, пионер! — Петр выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. На нем была надета форменная майка, не скрывающая мощные плечи. — Садись, кушать будем. Я успел в магазин за продуктами сбегать. По пути встретил соседку — она выглядела, словно на свиданку собралась — при полном параде, даже какую–то дурацкую брошку на воротник нацепила. Спрашивала про тебя…

На кухонном столе уже стояла сковорода с дымящейся яичницей из десяти яиц, рядом — нарезанная толстыми ломтями колбаса, сыр, хлеб и небольшой глиняный горшочек с квашеной капустой. Запах еды ударил в нос с такой силой, что желудок немедленно скрутило спазмом — я понял, что не ел нормально с прошлого вечера, когда сидел в «Бирхаусе». Аппетит проснулся настолько зверский, что первые несколько минут я только жевал, не в силах говорить.

Валуев, напротив, ел неторопливо, обстоятельно, то и дело поглядывая на меня с каким–то странным выражением — то ли насмешливым, то ли просто любопытным.

— Чего уставился? — спросил я, прожевав.

— Да так, — Петр хмыкнул. — Встретил в магазине одного знакомого. Обершарфюрера Краузе. Так он мне такую занятную историю рассказал, пионер. Прямо анекдот для фронтовой газеты.

— И что же это за история? — спросил я, хотя уже начал догадываться, о чем пойдет речь.

— Да про одного молодого немецкого лейтенанта, — Петр сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Который, оказывается, такой герой, каких свет не видывал. Приехал, понимаешь, с фронта, всего пару дней в городе, а уже успел совершить подвиг, о котором всё местное «общество» судачит. — Валуев откинулся на спинку стула, и на его широком лице расплылась довольная ухмылка.

— Ты про Лотту? — спросил я равнодушно, нарезая сыр.

— Про нее, про нее, — Валуев рассмеялся. — Краузе мне полчаса рассказывал, как этот самый лейтенант, высокий, молодой, появился в «Варьете» и первого захода уложил в койку певичку, на которую, по словам Краузе, уже полгода десятки отличных парней облизывались. Но раскрутить на перепихон не смогли, хотя засыпали дорогими подарками.

Он отрезал кусок колбасы, отправил в рот, прожевал, глядя на меня с прищуром.

— И вот теперь, говорит Краузе, весь Минск гудит. Фронтовик приехал и уделал всех тыловиков. Там уже ставки делают, сколько еще девок этот лейтенант в местных борделях перечпокает, раз с такой «звезды» начал.

— Ты вообще к чему всё это рассказываешь? — спросил я, старательно делая вид, что меня это не касается.

— Я