Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

— зажигал одну сигарету от другой, делал пару затяжек, и тут же доставал новую. Потом он залпом выпил бокал, жестом подозвал официанта и заказал еще. Корф, напротив, был спокоен. Он пил коньяк мелкими, неторопливыми глотками, явно наслаждаясь напитком. У него был безмятежный вид человека, который никуда не спешит и просто наслаждается жизнью.

Я выбрал столик в углу, откуда хорошо просматривался вход и кабинка моих «добрых приятелей». Немолодой официант подошел почти сразу.

— Что прикажете, герр лейтенант? — спросил он с подобострастной улыбкой.

— Темное пиво, — сказал я. — И ржаные гренки. А на горячее — айнтопф со свининой и квашеной капустой.

— Сию минуту, герр лейтенант, — официант довольно резво для своего возраста ускакал на кухню.

Я откинулся на спинку стула, принял расслабленную позу человека, который пришел поужинать и ни о чем не думать. Но мои глаза продолжали следить за беседой двух пауков.

Вондерер выпил второй бокал так же быстро, как первый. Теперь он курил, не вынимая сигареты изо рта, и пепел падал прямо на скатерть. Корф что–то говорил ему — спокойно, размеренно, чуть наклонив голову. Вондерер резко ответил — я видел, как дернулись его плечи. Корф, нагнувшись к коллеге, снова принялся что–то ему размеренно втолковывать, и Вондерер сник, словно его «выключили». Потом Корф панибратски хлопнул его по плечу. Вондерер кивнул с каким–то обреченным видом, поднялся, одернул мундир. Его лицо было бледным, как у человека, который только что получил известие о смертном приговоре. Повязка на лице, скрывающая дырку от откушенного носа, показалась вдруг траурной. Майор, не заметив меня (или сделав вид, что не заметил), прошел к двери зала, на ходу закуривая новую сигарету.

Я проводил его взглядом и перевел глаза на Корфа. Тот остался сидеть за столиком, допил свой коньяк, поставил бокал на стол. Потом рассеянно оглядел зал — и наши взгляды встретились.

Корф узнал меня. Его лицо расплылось в добродушной улыбке, и он кивнул мне — коротко, по–свойски, как кивают знакомому, которого рады видеть. Я кивнул в ответ, не вставая, — лейтенант–фронтовик не вскакивает перед штурмбаннфюрером СС в ресторане, если тот не вызывает его официально. Корф, судя по всему, не обиделся. Он откинулся на спинку стула, взял бокал, понял, что тот пуст, и подозвал официанта.

Мне принесли пиво и закуски. Темное, густое пиво пахло хмелем и карамелью, пена оседала на стенках высокой стеклянной кружки. Я сделал глоток — холодный, терпкий напиток обжег горло, и я почувствовал, как напряжение начало отпускать.

Корф сидел в своей кабинке, медленно допивал второй бокал. Потом поднялся, поправил воротник мундира, и вместо того чтобы направиться к выходу, пошел прямо ко мне.

Я продолжал спокойно пить пиво и закусывать гренками, делая вид, что не замечаю его приближения. Корф подошел, остановился напротив, и я поднял голову.

— Добрый вечер, лейтенант, — сказал он с дружелюбной улыбкой, которую несколько раз демонстрировал мне в кафе. — Не возражаете, если я присяду к вам?

Я сделал вид, что слегка удивлен, и указал на свободный стул.

— Пожалуйста, герр штурмбанфюрер. Для меня это честь.

Корф сел, откинулся на спинку, махнул официанту:

— Еще коньяку. Того же.

Я поднял свою кружку, сделал глоток. Корф смотрел на меня с легким любопытством, и в его голубых глазах, таких светлых, что они казались почти прозрачными, я не видел ничего, кроме дружелюбного интереса. Но я знал, что это обман.

— Хороший коньяк, — сказал Корф, когда официант принес ему бокал. Он поднял его к свету, посмотрел на янтарную жидкость, понюхал, сделал глоток. — Знаете, лейтенант, я ведь раньше, до войны, был убежден, что настоящий коньяк бывает только французский. А теперь… — он усмехнулся, — теперь я готов признать, что грузинский, которым нас угощают почти во всех приличных ресторанах Минска, ничуть не хуже. А может, и лучше.

— Позволю себе не согласиться, герр штурмбанфюрер, — сказал я спокойно. — Французский коньяк — это выдержка, мягкость, долгое послевкусие. А грузинский… — я покачал головой, — грузинский резковат. Слишком прямой, без полутонов. Как выстрел из пушки — мощно, но без изящества.

Корф рассмеялся — громко, открыто, так, что несколько человек за соседними столиками обернулись.

— Сравнение достойное офицера! — он поднял бокал. — За вашу прямоту, лейтенант. И за французский коньяк, которого мы, увы, давно не пробовали.

Я поднял кружку, мы чокнулись. Корф отпил, поставил бокал, вытер губы салфеткой.

Мне принесли горячее и я принялся за еду. Айнтопф был наваристым, с кусками жирной ветчины, которые таяли на языке. Я ел не спеша, чувствуя, как тело наполняется теплом и силой.

— Простите, герр штурмбанфюрер, — сказал я, делая вид, что говорю из вежливости, а не из желания получить информацию. — Мне показалось, майор Вондерер был чем–то расстроен, когда уходил. С ним все в порядке?

Корф посмотрел на меня, и его лицо стало чуть более серьезным. Но вопрос, казалось, его не насторожил — он просто озвучил случившиеся:

— Пропал его помощник, фельдфебель Мертенс. Не появлялся на службе со вчерашнего дня, на квартире его нет, знакомые не видели.

Я изобразил легкое удивление.

— Может, ушел в запой? Расслабился, бывает…

— Не думаю, лейтенант. Мертенс был… как бы это сказать… — Корф задумался, подбирая слова, — он был человеком, живущим по правилам. Такие люди редко пьют, а уж чтобы пропасть на двое суток… — Корф покачал головой. — В общем, какое–то темное дело. Возможно, его похитили подпольщики. Город, знаете ли, не такой спокойный, как кажется.

— Печально, — сказал я равнодушно, отрезая кусок свинины. — Хороших помощников найти трудно.

Корф кивнул, допил коньяк, поставил бокал. Я хотел было спросить что–то еще, чтобы поддержать разговор, но тут дверь ресторана открылась, и вошел Павленко. Сегодня он был в длинном синем пальто с меховым воротником, и в каракулевой шапке с золотым аграфом, в руке держал трость с серебряным набалдашником. Он двигался спокойной, неторопливой походкой человека, который уверен в своем праве находиться где угодно. Его пышные, «кайзеровские» усы были тщательно расчесаны, лицо выражало легкую брюзгливость — словно он уже заранее всем недоволен, но милостиво снисходит до посещения этого «грязного кабака».

Корф увидел его раньше, чем я успел сказать хоть слово. И реакция эсэсовца меня удивила: он вскочил, торопливо, почти испуганно, словно на пороге появился его непосредственный начальник. Бокал едва не опрокинулся, и Корф поймал его на