Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

с идеальной укладкой, все с брильянтами, которые отражали свет люстры. Одна из них, ярко накрашенная блондинка лет тридцати, в собольей шубе, накинутой на плечи, смеялась чему–то, запрокинув голову, и брильянтовое колье дрожало на ее шее, словно капли утренней росы. Все это выглядело как декорация к спектаклю — слишком роскошно, слишком нарочито, словно немцы пытались доказать самим себе, что они здесь всерьез и надолго.

— Не надо смотреть на них так плотоядно! Это не шлюхи, а жены генералов, — наклонившись к моему уху, прошептал Павленко, заметив мой удивленный взгляд. — Приехали навестить мужей. Иди за мной, нам на второй этаж.

Над центральной площадкой большой лестницы висели портреты в золоченых рамах. В центре — Гитлер, смотрящий куда–то вдаль, в будущее, которое он строил на костях. Слева от него — розовощекий Геринг с маршальским жезлом в руке. Справа — Гиммлер в круглых очках, похожий на школьного учителя, который тайком нюхает девочек в классе. Я подумал о том, что на этой стене еще полгода назад висели портреты Сталина, Ворошилова, Буденного. А вместо скрипочек играл духовой оркестр.

Мы прошли через зал к лестнице — по пути Павленко раскланивался со знакомыми. Мне показалось, что в их число входят почти все присутствующие.

На втором этаже обстановка была камерной — полы устланы мягкой, заглушающей шаги ковровой дорожкой, на стенах гравюры с видами Берлина, Мюнхена и Дрездена. У входа в длинный коридор Павленко остановился и обернулся ко мне.

— Здесь два игровых зала. В большом — рулетка и блэк–джек. Туда ходят отдыхать, деньги там крутятся небольшие. А малый — для карт. Бридж, покер. Большие ставки. Туда пускают только избранных, — объяснил Игнат вполголоса. — Мы сегодня играем в малом. Я представлю тебя, как моего личного гостя. Сделаю вид, что одолжил тебе пятьсот марок. Твоя задача — грамотно их спустить. Сделать вид, что ты проиграл в честной борьбе, а не просто тупо слил.

— Понял, — кивнул я.

— Следи за моими сигналами, — продолжал Павленко. — Если я почешу мочку уха — повышай. Если поправлю усы — пасуй, какая бы карта ни была.

— А если почешете нос? — спросил я, не удержавшись от улыбки.

— Тогда ты снимаешь штаны и танцуешь на столе польку! — Павленко посмотрел на меня и тоже усмехнулся. Но через пару секунд добавил серьезным тоном: — А если без шуток: нашими партнерами за столом будут три генерала, и каждый из них — довольно опытный игрок. Ты должен выглядеть как новичок, который не понимает, что делает.

— А если мне действительно повезет?

— Проиграй! — Павленко сказал это жестко, без колебаний. — Наша задача не заработать деньги, а ровно наоборот — проиграть в упорной борьбе, чтобы поднять реноме соперников. Пусть они чувствуют себя победителями. Пусть расслабятся. Деньги — это пыль. Информация — вот что важно.

— Наши… гхм… партнеры — кто они? — спросил я.

Павленко оглянулся — лестница была пуста, снизу доносился приглушенный звук оркестрика, играющего вальс «На прекрасном голубом Дунае».

— Первый — генерал–лейтенант Фридхельм Вальзам–Йорг. Начальник оперативного отдела штаба группы армий «Центр». Шестьдесят лет, сухопарый, педантичный. Носит монокль. Говорит отрывисто, как отдает приказы. В покере играет чисто на выигрыш — любит деньги, очень аккуратен, ставит только на верную карту. Относится ко мне с уважением. Мы якобы «старые знакомые» по Первой мировой. — Павленко помолчал, давая мне время запомнить. — Второй — генерал–майор Буркхард фон дер Грёбен. Пятьдесят пять лет, начальник тыла штаба. Плотный, коротко стрижен, лицо мясистое, глаза маленькие, хитрые. Любит выпить, для него покер — способ расслабиться. Играет агрессивно, склонен к блефу. С ним я кручу коммерческие махинации на грани закона — это он дал наводку на Корфа. Третий — генерал–майор Торбен Эльзнер. Сорок пять лет, барон из Шлезвиг–Гольштейна. Командир пехотной дивизии, сейчас она на переформировании в Минске. Аристократ, безупречные манеры, говорит тихо, с легкой иронией. На карты ему наплевать — ходит играть, чтобы не оставаться по вечерам в одиночестве.

— Понял! — ответил я, мысленно раскладывая досье на соперников «по полочкам».

— Самое главное — запоминай всё, что там услышишь! — сказал Павленко. — Каждое имя, каждую цифру, каждую фразу, оброненную невзначай. Офицеры в этом зале — мозг группы армий «Центр». Каждый из них — наша цель.

Он поправил галстук, одернул пиджак, и его лицо снова стало маской Манфреда Ланге — высокомерной, брюзгливой, непроницаемой.

— Идем. И помни: ты — всего лишь лейтенант. Ты здесь случайно, по моей милости. Держись с достоинством, но скромно. Фронтовикам здесь прощают многое, но не наглость.

Он взял меня под локоть, и мы вошли в малый зал.

Здесь было тихо и уютно. Комната оказалась довольно большой — метров десять в длину и пять-шесть в ширину, — но казалась тесной из–за больших овальных столов. Стены, обитые темными дубовыми панелями, и темно–зеленые бархатные портьеры настраивали на спокойное времяпрепровождение. Полумрак разгоняли огонь в камине и лампы с матовыми абажурами, висящие низко над игровыми столами. Пахло сигарным дымом и почему–то чем–то ярким, цитрусовым. В простенке между окнами стоял длинный буфетный столик, уставленный рядами бокалов и бутылок — коньяк, вино, сельтерская. Рядом переминался с ноги на ногу официант — как и вся обслуга в «Паласе» — пожилой.

За двумя столами сидели компании — я насчитал пять человек за одним и семь за другим, — все в мундирах, все с сигарами или сигаретами. Играли «по–взрослому» — с крупье и фишками.

Нас ждали за третьим столом — фишки перед игроками лежали аккуратными нетронутыми стопками, карты сложены в колоду.

Первый, кого я увидел, — сухопарый старик с лицом, словно выточенным из старого дерева. Он сидел с прямой спиной, положив руки на стол, и смотрел на нас с выражением легкого неудовольствия. Его мундир был безупречен, на плечах — погоны генерал–лейтенанта, на шее — Рыцарский крест Железного креста на черно–бело–красной ленте. В правом глазу — монокль. Фишки перед ним лежали стопками, разложенными с математической точностью — ровные столбики по десять, без единого отклонения. Рядом, на специальной пепельнице с выемкой, дымилась большая кубинская сигара, и пепел на ней был длинным, идеально ровным.

Слева от него сидел генерал–майор — плотный, коренастый, с коротко стриженными темными волосами, с мясистым лицом, покрытым сеткой мелких морщин. Глаза у него были маленькие, светлые, и они двигались быстро, цепко, буквально ощупывая меня.