Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

— Буркхард, и вы туда же! — резко сказал Вальзам–Йорг, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Мы же договаривались оставлять служебные проблемы за стенами этого зала!

— Ох, Фридхельм, — фон дер Грёбен отмахнулся, с обреченным видом выцедив мелкими глотками бокал коньяка. — Вы всегда такой правильный.

Я молчал, разбирая карты в очередной раздаче. Валет и девятка, одномастные. Неплохая рука, но не сейчас. Я сбросил.

Игра шла уже около двух часов. Я сидел в небольшом плюсе — выиграл пару раздач, когда карта шла, и проиграл ровно столько, чтобы не вызывать подозрений. Мои пятьсот марок превратились в шестьсот двадцать.

Павленко, напротив, делал вид, что проигрывает. Он сбрасывал хорошие карты, делал слабые ставки, и к этому моменту от его первоначального банка осталась едва ли треть. Он сидел с мрачным лицом, покусывая губу, и я видел, как Вальзам–Йорг поглядывает на него с плохо скрытым торжеством — сам генерал был в большом плюсе — аккуратные столбики его фишек выросли вдвое. Он играл осторожно, но уверенно, и я заметил, что если он шел до конца, то у него была как минимум пара или хорошая карта на флопе.

Фон дер Грёбен выигрывал и проигрывал волнами — то срывал банк, то отдавал все обратно. Его игра была хаотичной, импульсивной, и к этому моменту он проиграл половину.

Эльзнер был в большом минусе. Он играл без азарта, просто коротая время, и я видел, что его мысли далеко отсюда.

Потом пришла та раздача, которая изменила все.

Я посмотрел свои карты. Девятка и десятка, одномастные — черви. Не самая сильная рука, но с хорошим флопом могла дать стрит или флеш. Я сделал скромную ставку. Вальзам–Йорг поднял. Фон дер Грёбен сбросил. Эльзнер помедлил, но тоже сбросил. Павленко, взглянув на меня, тоже вышел.

На флоп пришли дама червей, восьмерка червей и тройка бубен.

У меня был флеш–дро — четыре червы на руках, включая две в руке. Не хватало одной. Вальзам–Йорг сделал ставку — крупную, почти половину банка. Я посмотрел на свои карты, на его лицо — он был уверен в успехе.

Я уравнял. Терн принес шестерку червей. Флеш! У меня была готовая комбинация — пять червей от шестерки до десятки.

Я посмотрел на Вальзам–Йорга. Он снова сделал ставку — почти все фишки, что были перед ним.

Я перевел взгляд на Павленко. Рука Игната медленно поднялась к лицу, пальцы коснулись усов — знак: «Пасуй».

Я должен был сбросить. Должен был выйти из игры, отдать банк, сделать вид, что испугался. Это была разумная стратегия — не выигрывать у генерала, не привлекать внимания, оставаться в тени.

Я посмотрел на свои карты. Червы. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Флеш. Хорошая рука. И я знал — я чувствовал это нутром, тем чутьем, которое вырабатывается годами игры в подпольных клубах, — что комбинация Вальзам–Йорга тоже неплохая, но слабее моей.

Павленко снова поправил усы — настойчивее, почти резко.

Я не сбросил.

— Ва–банк, — сказал я, и мои фишки полетели в центр стола.

Вальзам–Йорг посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что–то, похожее на удивление. Фон дер Грёбен присвистнул. Эльзнер откинулся на спинку стула, и я заметил, как уголки его губ чуть приподнялись.

— Принимаю, — сказал Вальзам–Йорг, и все его фишки присоединились к моим.

Крупье снял колоду, открыл ривер. Семерка треф. Ничего не изменила.

— Вскрывайтесь, — сказал крупье.

Вальзам–Йорг перевернул свои карты. Король и валет, разномастные. Пара на флопе не собралась, стрита не было. У него была всего лишь старшая карта — король.

Я перевернул свои. Пять червей от шестерки до десятки. Флеш.

— Флеш, — сказал крупье. — Выигрыш лейтенанта Шварца.

Вальзам–Йорг смотрел на мои карты несколько секунд. Его лицо ничего не выражало — только легкое напряжение в уголках губ. Потом он поднял глаза, и в них не было злости. Было что–то другое — может быть, уважение.

— Неплохо для новичка, лейтенант, — сказал он, и его голос звучал ровно, без обычной отрывистости. — Везение или расчет?

Я встретил его взгляд. В камине тихо треснуло полено, и сноп искр взлетел вверх, осветив его лицо на мгновение ярче ламп.

— Расчет, герр генерал, — сказал я спокойно. — Я запомнил, как вы играли предыдущие раздачи. Вы блефуете, когда у вас средняя карта, но ва–банк идете только с сильной комбинацией. В этой раздаче вы сделали ставку на терне, когда у вас не было ничего. Но вы решили идти до конца, надеясь, что я, как обычно, спасую.

Он помолчал. Потом его губы — тонкие, бесцветные — чуть дрогнули. Не улыбка, нет, скорее признание.

— Вы наблюдательны, лейтенант, — сказал он. — Это хорошее качество для офицера.

Фон дер Грёбен усмехнулся, откидываясь на спинку стула.

— Фридхельм, — сказал он, и в его голосе слышалось пьяное веселье, — кажется, вы нашли достойного соперника. Молодой, а уже утер вам нос.

Вальзам–Йорг не ответил. Он взял свою сигару, затянулся, выпустил дым — длинный столбик пепла даже не дрогнул.

— Вы знаете, что такое настоящая война, лейтенант, — сказал он вдруг. — Умеете отвлечь противника и нанести сокрушающий удар в нужный момент. Браво!

— Благодарю, герр генерал, — ответил я, с легким поклоном.

— Вы знаете, а мне бы пригодился такой помощник, — задумчиво глядя на меня, продолжил Вальзам–Йорг. — Я только сейчас понял, что в вас есть стержень! Не то, что в молодых штабных офицерах — подхалимах и лизоблюдах.

— Коньяку! — велел фон дер Грёбен, подзывая официанта. — Всем!

— А вы, Манфред, видимо, заранее успели оценить таланты нашего молодого гостя? — посмотрев на Павленко, спросил Вальзам–Йорг.

— Мы познакомились всего лишь сегодняшним утром, когда мне было оценивать его таланты? — с лукавой улыбкой ответил Павленко. — Просто он мне кое–кого напомнил!

Вальзам–Йорг поднял бровь. Монокль блеснул.

— Кого же, Манфред?

— Вас, Фридхельм! — широко улыбнувшись, заявил Игнат. — Тридцать лет назад. Вы были таким же молодым и дерзким!

Вальзам–Йорг едва заметно кивнул в ответ на эти лестные слова, потом его взгляд затуманился, видимо, генерал пустился в воспоминания.

— Возможно, — сказал он через полминуты. — Возможно, вы правы, Манфред.

Официант принес коньяк. Вальзам–Йорг первым поднял бокал.

— За лейтенанта Шварца, — сказал он. — И за тех, кто помнит, что такое