Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

Мундир на нем сидел мешковато, воротник был расстегнут на верхнюю пуговицу, и я заметил большое темное пятно на рукаве. Перед ним стоял бокал с коньяком — наполовину пустой, и рядом с бокалом — еще один, полный, на всякий случай. Он смотрел на нас с добродушной пьяной улыбкой.

Третий, самый молодой из них, сидел напротив камина, и пляшущие блики живого огня делали его лицо похожим на старинный живописный портрет кого–то из голландских художников. Тонкие черты, высокий лоб, светлые волосы, зачесанные назад. А в его серых глазах я увидел такую усталость, какая бывает только у людей, которые слишком долго смотрели на смерть. Мундир на нем сидел идеально, но без щегольства. В руке он держал высокий стакан с чем–то прозрачным — скорее всего водой, — но не подносил к губам, а как будто грел в ладони. Фишки перед ним лежали неровной горкой — он их даже не разложил, просто свалил в кучу, словно ему было все равно.

Павленко подошел к ним, и сказал, приветственно кивнув:

— Добрый вечер, господа. Прошу прощения за опоздание, — Игнат повернулся ко мне, и слегка махнул рукой — жестом человека, который представляет публике что–то необычное. — Разрешите представить вам лейтенанта Вернера Шварца. Он фронтовик, в Минске в отпуске после ранения. Сегодня он заменит полковника Рюдегера, который занят по службе.

Я сделал шаг вперед, щелкнул каблуками, чуть склонил голову.

— Лейтенант Шварц, — сказал я четко, без тени волнения. — К вашим услугам, господа.

Тишина затянулась на несколько секунд. Вальзам–Йорг поджал губы — я видел, как они сжались в тонкую нитку, а его монокль блеснул, отражая огонь камина, когда он повернулся ко мне. Ему явно не понравилась замена — с офицера–фронтовика много денег не получить. Ему нужен был серьезный соперник, равный по статусу и по кошельку. А вместо этого привели какого–то лейтенанта, который, наверное, фишки от конфет не отличает.

Фон дер Грёбен, напротив, равнодушно кивнул, и его маленькие глазки скользнули по мне без всякого интереса.– ему было все равно, кто сидит с ним за столом, лишь бы игра шла. Он допил свой бокал, и тут же взял полный.

Эльзнер смотрел дольше всех. Его серые глаза, подсвеченные огнем камина, изучали мое лицо, мою форму, мои руки. И что–то в этом взгляде меня насторожило — он был чересчур внимательным.

— Садитесь, лейтенант, — сказал Эльзнер, и его голос был тихим, спокойным, дружелюбным. — Вы умеете играть в техасский холдем?

— Совсем немного, герр генерал! — соврал я.

В холдем я играл отлично — в прошлой жизни, до запрета казино в Москве, участвовал в «официальных» турнирах с большими призовыми, а после запрета посещал подпольные шалманы, где за ночь проигрывали суммы, на которые можно было купить квартиру в центре города. Для меня это был способ «почесать нервы» — после второго развода не хватало острых впечатлений.

Я сел на свободный стул, положил руки на стол. Сукно было шершавым, пахло пылью и почему–то мятой. Подошел болезненно худой мужичок в белой рубашке, галстуке–бабочке и черном жилете — крупье. Он положил передо мной и Игнатом по стопке фишек.

— Пятьсот марок, — негромко сказал Павленко. — Надеюсь, молодой человек, вы сумеете их приумножить.

— Или спустить, — усмехнулся фон дер Грёбен, и его мясистое лицо расплылось в улыбке.

— Деньги — это всего лишь средство для раскрашивания жизни в яркие цвета! — с ответной улыбкой ответил Павленко, и я услышал в его голосе нотку превосходства.

Крупье вскрыл и перетасовал новую колоду. Дал снять Эльзнеру, раздал по две карты рубашкой вверх. Я взял свои, посмотрел — не поднимая, только чуть приподняв край. Семерка и десятка, разномастные. Мусор.

— Пасс, — сказал я.

Вальзам–Йорг поднял свои, посмотрел в монокль, и его лицо осталось непроницаемым. Он сделал ставку — десять фишек. Фон дер Грёбен поднял до двадцати. Эльзнер посмотрел на свои карты, помедлил, сбросил. Павленко — тоже сбросил.

Игра началась.

Я сбрасывал одну раздачу за другой, делая вид, что мне просто не везет. Пару раз я заходил со средними картами, делал небольшие ставки, но быстро выходил, стоило кому–то поднять. Генералы, видя мою осторожность, расслабились. Для них я был новичком, который боится рисковать, и они перестали обращать на меня внимание, сосредоточившись друг на друге.

Фон дер Грёбен выпил еще бокал коньяка, и его игра стала агрессивнее. Он повышал на каждой раздаче, блефовал, делал крупные ставки, и дважды ему везло — он сорвал банк, забрав приличную сумму у Вальзам–Йорга. Старый генерал морщился, но держал себя в руках, только монокль его прыгал в глазу от сдерживаемого раздражения.

Эльзнер, который все это время сидел молча, вдруг посмотрел на меня. В нем чувствовалась какая–то внутренняя работа — он что–то во мне искал, какой–то изъян, какой–то ответ на невысказанный вопрос.

— Вы участвовали в декабрьском наступлении на Москву, лейтенант? — вдруг спросил он.

Я поднял глаза, и ответил спокойным голосом.

— Да, герр генерал. Я из двести двадцать седьмой дивизии. Мы прорвались дальше всех. До самого Ярцево. А потом…

— Потом русские вас отрезали, — закончил за меня Эльзнер. — Я помню эту ситуацию. Ваша дивизия понесла самые большие потери.

— Восемьдесят процентов личного состава, — сказал я, подпустив в голос нотки скорби. — И всё тяжелое вооружение.

Эльзнер помолчал. Огонь в камине тихо потрескивал, и тени от пламени плясали на его лице, делая его похожим на старую фреску в полуразрушенной церкви.

— Многие думали, что война закончится до Рождества, — сказал он наконец, и в его словах было что–то, похожее на усталость. — Теперь все понимают, что это надолго.

Тишина повисла над столом. Вальзам–Йорг перестал жевать сигару. Фон дер Грёбен замер, не донеся бокал до губ. Павленко смотрел в свои карты, но я видел, что он слушает.

— Торбен, — сказал Вальзам–Йорг, и в его голосе послышалось ледяное предостережение. — Мы здесь играем в карты, а не в политику.

Эльзнер посмотрел на него, и на его тонких губах появилась легкая, едва заметная усмешка.

— Конечно, Фридхельм, — сказал он. — Просто мысли вслух. Не обращайте внимания.

Он взял свои карты, посмотрел их, сделал ставку.

— До Рождества… — пробормотал помрачневший Фон дер Грёбен. — Успеть бы до следующего Рождества… Учитывая, что фюрер решил перенести основные боевые действия на юг. А мы здесь будем сидеть и