Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

— Если мой унтер–офицер сейчас не заткнется, то я отправлю его чистить сортиры в казарме до конца войны! — с улыбкой сказал я, переходя на немецкий.

Валуев захохотал — громко, открыто, так, что стены, казалось, задрожали.

— Ой, не могу, — вытирая выступившие слезы, проговорил он. — Ты бы видел свое лицо, пионер! Прямо как нашкодивший кот, которого за хвост поймали.

— Это была служебная необходимость! Я себе алиби обеспечивал, — буркнул я.

— Ах, необходимость! Алиби… — Петр сложил руки на груди. — С полуночи до пяти утра? Ну, тебя теперь точно никто не заподозрит! Кстати, как тебе эта Лотта? Хороша?

— Тощая, — отрезал я. — Кожа да кости.

— Ладно, хватит шуток, — Валуев посерьезнел. — Давай к делу. Что сказал Вондерер?

Я вытащил из внутреннего кармана сложенные вчетверо листки, которые передал мне майор Абвера в кафе. Положил на стол, придавил краем тарелки, чтобы не свернулись.

— Вот его отчет. Список контрразведывательных мероприятий. Но главное не в этом. Он сказал, что в Минске работают две радиостанции. Которые выходят в эфир почти каждую ночь. И его отдел уже запросил в Берлине пеленгаторы.

Валуев взял листки, развернул, пробежал глазами по строчкам. Быстро оценил объем и ценность информации, поднял на меня глаза.

— И что, по его мнению, это за радиостанции?

— Советские, — я пожал плечами. — Он считает, что в городе работают профессиональные разведчики. Или диверсанты. Специалисты. Говорит, это видно по «почерку» — шифры сложные, радисты грамотные.

Валуев помолчал несколько минут, постукивая пальцами по столешнице.

— Это странно, — сказал он наконец. — Ткаченко, когда инструктировал перед выброской, ни о чем подобном не предупреждал. Говорил, что в Минске есть подполье, но там любители, местные. И радист у них самоучка, без профессиональной подготовки. А тут — сразу две станции.

— Может, за последний месяц что–то изменилось? — предположил я.

— Сомнительно, — Валуев потер переносицу. — Ткаченко — ответственный за всё западное направление в разведотделе, он бы точно знал о любых наших агентах в Минске.

— Но есть еще кое–что интересное, — сказал я. — Вондерер подтвердил слова Хофмайера, что больших наступательных операций на центральном участке весной не будет. Немцы сосредоточатся на юге или на севере.

Валуев кивнул, и лицо его стало жестче.

— Это важнее, чем радиостанции. Если на центральном фронте затишье, значит, наши смогут перебросить резервы под Ленинград или Одессу. Эту информацию надо срочно отправить в Центр. Я составлю шифровку, а ты иди, помойся пока, я «титан» нагрел. А то видок у тебя…

Я поднялся, прошел в ванную. Титан гудел, разогретый до предела, от него шло приятное тепло. Вода оказалась обжигающе горячей, и я буквально погрузился в блаженство, расслабленно вытянув ноги.

— Живой? — спросил Валуев, когда я вышел из ванной, переодетый в чистое белье. — Мне показалось, что ты заснул.

— Шифровка готова? — спросил я.

— Конечно, — Петр кивнул, передавая мне сложенный вчетверо листок из блокнота. — Когда к «Пастору» планируешь идти?

— Прямо сейчас выйду. Сначала к портному заскочу, мундир заберу, потом в аптеку — аспирин попрошу, и только после этих двух мест — отправлюсь к букинисту.

— Молодец, пионер, складно придумал.

На улице по–прежнему было серо и ветрено. Тучи, которые висели над городом с утра, опустились еще ниже, почти касаясь крыш, но снег все еще не шел. Зато ветер усилился — он дул с запада, порывистый, колючий, забирался под шинель, пробирался под мундир, заставлял ежиться и поднимать воротник. Я прошел по Юбилейной до угла, свернул на Фридрихштрассе, внимательно поглядывая, нет ли «хвоста».

Сегодня слежки не было. Или вчерашних профанов сменили профессионалы, и я их не видел. Несколько раз мне казалось, что какая–то тень маячит на периферии зрения и исчезает, стоит обернуться. Но, похоже, это всё нервы. А может, и нет…

Портной Целлер встретил меня на пороге своей мастерской, как старого знакомого. Старик был в рабочем фартуке, с сантиметровой лентой на шее.

— Господин лейтенант! — Целлер просиял, увидев меня. — Я думал, что вы придете завтра. А мундир–то уже готов! Можете примерить!

Он махнул рукой в сторону манекена, на котором висел новенький отглаженный мундир из добротного, но тонкого сукна, со сверкающими галуном погонами и петлицами. Да, в таком «прикиде» было не стыдно показаться в самом высшем местном «обществе», а не только среди унтеров и фельдфебелей.

Я мгновенно скинул прямо на пол старый мундир и осторожно надел новый. А Целлер тут же принялся придирчиво осматривать меня и поправлять каждую складку.

— Отлично сел! — сказал он, сияя от осознания хорошо проделанной работы. — Мне кажется, или чуть свободно в плечах?

— Это даже к лучшему — не люблю скованность, — ответил я, делая махи руками и повороты корпуса, привыкая к обновке.

— Надо перенести на него ваши знаки отличия! Снимите пока, я быстро сделаю дырочки и обметаю их! — предложил Целлер. — Это займет не больше десяти минут.

— Мне некуда спешить, — ответил я, снимая мундир и отдавая его портному.

Целлер улыбнулся, достал из кармана фартука кусочек мела и начал делать пометки на ткани, что–то бормоча себе под нос. Старик не подвел — действительно быстро перенес знаки и медали. Старый мундир аккуратно упаковал в плотную оберточную бумагу и перевязал сверток бечевкой.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я. — Сколько я должен?

— С вас двести десять рейхсмарок, — сказал Целлер и вздохнул. — Понимаю, что дорого. Но я использовал лучшее сукно, какое было, а за свою работу почти ничего не взял.

Я отсчитал деньги, положил на стол. Старик поклонился, убрал купюры в ящик.

— Заходите, герр лейтенант, — сказал он на прощание. — Даже без заказа, просто поболтать. Я всегда рад хорошим людям.

Следующим промежуточным пунктом моего маршрута была аптека. Фрау Мюллер стояла за прилавком, перебирая какие–то коробочки, и, увидев меня, подняла голову.

— Герр лейтенант! — она улыбнулась, но в улыбке чувствовалась настороженность. — Вы опять ко мне? Что–то случилось?

— Здравствуйте, фрау Мюллер, — я приветливо кивнул. — Мне нужен аспирин.

— Аспирин, — она повторила, и ее улыбка стала чуть более кислой. — Герр лейтенант, вы