Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

– Это… – начал Сэншу, но голос Гэндацу его перебил:

– Окадзаки-сан?

Он тотчас сорвался с места и пронесся мимо Сэншу и Эйхо так, будто они были не более чем парой побегов осоки. Это не укрылось и от Букими, который прохаживался по верху поваленных вагонов.

– Тебя не слушают, – строго сказал Окадзаки и тут же отвесил Гэндацу добротный подзатыльник, – потому что ты все делаешь неверно. Чтобы завладеть чужим вниманием, нужно отнестись к слушателю с уважением. А какое может быть уважение, если ты их побил, да еще и смысла учения не понял?

Гэндацу выглядел нашкодившим щенком. Гоюмэ улыбнулась: ее вид вдруг стал совсем цветущим, лицо наполнилось красками, и появился румянец – будто она сама только-только приехала с Окинавы.

– Простите, учитель. – Гэндацу низко поклонился.

– А смысл учения вот в чем… – Окадзаки обогнул Гэндацу и потолкал тележку дальше. – Низкое становится основанием для высокого, и потому, взвалив на себя высокую ношу, будь уважителен и бережен по отношению к тем, кто служит тебе основанием. Ибо нет их – нет и тебя.

– Звучит так скучно, что я перестал слушать на слове «смысл». – Букими перепрыгнул на ближайший вагон и звонким шагом приблизился к Окадзаки. – Я выше, а Гэндацу мое основание, и не нужно ему никакого уважения. Да, Гэндацу? Закопай-ка ты их побыстрее, раз уж они ни тебя, ни меня не могут как следует развеселить.

Гэндацу замялся. Окадзаки не смотрел, но его душа будто была обращена к нему. Букими изогнул бровь, как бы не понимая, отчего возникла вдруг задержка. Гэндацу взял себя за локти. Букими склонился к нему, напирая с двухметровой высоты. Гэндацу с усилием сделал шаг, и тогда Окадзаки обернулся.

– Этому я учил тебя? Выполнять приказы тех, кто не знает ни совести, ни разума?

Сэншу глядел во все глаза. Этот маленький во всех смыслах человек – а он, без всяких сомнений, был человеком – выглядел столь незначительным, но почтение невольно пробиралось в сердце любого, кто слышал его голос. Любого, кроме Букими. Окадзаки добрался до Эйхо и отпустил тележку.

– Это тебе. Пригодится.

И двинулся дальше. Гоюмэ поравнялась с Гэндацу и игривым выпадом заглянула ему в лицо. Он был бледным, сжавшимся, совсем растерянным. Эйхо, оценив забинтованную рану, поднялся на ноги и протянул Сэншу руку.

– Мы еще не знакомы, – сказал он Гэндацу, – но если я что и усвоил, так это то, что идти нужно туда, куда зовет сердце. Если придет время вернуться к тому, что когда-то оставил, оно скажет. Ты – свой единственный ориентир. Ни я, ни они.

Улыбка Гоюмэ стала кошачьей; их взгляды встретились, и теперь мягкая нега, озарившая ее лицо робким сиянием, пела о прощании. Эйхо не спорил: он глядел в последний раз в собственные глаза на ее лице. Прощай, напоминание о смерти. Да здравствует жизнь!

Гоюмэ сжала пальцы в кулак и, не глядя, толкнула Гэндацу в плечо. А после – двинулась следом за Окадзаки.

– Я чего-то не понимаю? – фыркнул Букими.

– Почти ничего, если честно. – Сэншу усмехнулся.

Гэндацу выпрямился и расправил плечи. И последовал за Гоюмэ.

Путь Якко и Муко лежал сквозь дым и металл. Со струнами второго продвигаться стало легче: они заглядывали в окна, выбивали двери, отрывали обшивку. Методично им удалось прочесать пару десятков вагонов. У юбилейного двадцатого Якко остановился и повел носом.

– Чуешь? – Он повернулся к Муко. Тот развел руками. Он весь был какой-то удивительно беспомощный – исполнял указания Якко, но в остальном забивался в углы и ничего больше не делал. Якко только сейчас обнаружил, как сильно Муко зависел от яркой личности рядом. Уже просто выйти дома без разрешения для такого человека было подвигом, что уж говорить о том, что он…

Сбежал.

Якко изогнул брови с каким-то еще не вполне осознаваемым им сожалением. И он сам, и Муко, и прочие, кто окружал Букими, с кем он обращался пренебрежительно, бесстыдно и бесцеремонно, кого не любил, не берег, – все они освобождались, вырывая его с корнем из собственных тел, душ и разума.

Как же негодяй добивался преданности?

От размышлений Якко оторвало утробное рычание. Запах, о котором он спрашивал Муко, – свежий цветочный аромат, бьющий в ноздри с силой целого цветочного магазина, забрался под одежду. Якко ощущал: парящая в воздухе пыльца обволакивает его, будто помещая в кокон.

В два шага он приблизился к Муко и накрыл его нос и рот ладонью.

– Отойди как можно дальше. Не вдыхай, пока не отойдешь. И следи. Не знаю, есть ли в твоих нотах такая, которая вытащит меня, но будем надеяться, что тебе вообще ничего не придется делать. Договорились?

Муко замычал что-то в его ладонь. Ну поспорь еще тут! Якко взял его за плечи и, развернув, подтолкнул. Сам же двинулся навстречу запаху.

Тот становился то сильнее, то слабее: виноват был ветер, и первые капли грядущего дождя, очищавшие воздух, делали запах щекотным. Когда Якко добрался до конца вагона, рычание раздалось вновь; оно звучало, когда его стопы дотрагивались до земли, и прекращалось, стоило ему замереть. Море волнуется раз. Якко обернулся. Муко стоял на отдалении, забившись между металлическим сором, и широко улыбался. Ха, ну, зрители его по-прежнему любят, так-то!

Под угрожающие звуки, вызывавшие в нем прилив адреналина, Якко сбил осколки стекла с оконной рамы и подтянулся, наполовину вваливаясь в вагон.

– Я тебя не вижу, – сказал он запаху цветов; это был аромат вишни, усиленный в сотню раз, будто против него на ринг вышел целый баллон освежителя воздуха. – Но я не причиню тебе вреда. Так что выходи, и я уведу тебя в безопасное место.

Рычание прекратилось. Якко подозревал – по странностям в воздухе, – что это была не кошка.

Подтянувшись к верхней раме, он забрался в проем полностью, а после спрыгнул внутрь. Послышался звон стекла. Запах собрался зудом в пазухах; заслезились глаза. Нет уж, этого он в бар не потащит – пусть Дайкоку его к себе забирает! Они любят добавлять аромамасла в воду – вот им и новый сотрудник!

Якко шагнул мимо сидений: часть из них была оторвана от металлического остова, и почти все потеряли обивку под синюю кожу. Потолок провисал, и под полками для багажа болтались куски проводов.

– Даю тебе слово, – осторожно начал Якко. Он чувствовал движение где-то в противоположном ряду. Чуть дальше по ходу несколько сидений сбило в кучу, и за