Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

– Скажите, Нунна-сан, не забрал ли Дайкоку-сан крысят?

Нунна задумалась на мгновение, а после улыбнулась.

– Нет, они здесь. Разносят очередной номер, я так полагаю. Хотите, чтобы я подготовила их к отъезду?

Джа глубоко поклонился.

– Да, если можно. Я хотел бы вновь принять заботу о них на себя.

– Да будет так. – Нунна сложила гобан[14] на стойку и завернула в левое крыло. Джа отошел к низкому столу и взвесил в руках чайник. Должно быть, он успеет выпить немного чаю.

Огни улиц зажглись раньше времени: еще не успело пригнуться к горизонту солнце, как неоновые всплески заполонили улицу со скромным дорожным храмом. Бенни плелась по ней, спотыкаясь. Сегодня автомобиль не преследовал ее, и оттого ей сложнее было отогнать мрачные мысли. Если Уайтблад и его команда не следили за ней, то кто знает, где они были?

Что делали?

Бенни огляделась еще раз и юркнула под сень храма.

Внутри ее уже ждали.

– Что стряслось? – спросила она вместо приветствия.

Сэншу стремительно подъехал на инвалидном кресле; Муко едва успевал за ним. За их спинами осталась стоять, потупив взор, Хёураки. Бенни замялась, глядя на нее: внутри поднялась волна незнакомого ей чувства, от которого, казалось, плавятся и обмякают руки и ноги.

– Я хотел бы попросить тебя побыть здесь. Приглядеть за Хёураки-чан.

Бенни не ответила, лишь быстро закивала.

– Что-то случится?

– Да.

– Тогда… – Она смотрела на девушку со странным смущением. Лицо Киона… переставало быть его лицом. Хёураки постепенно, против собственной воли, присваивала его. – …Может, мне лучше найти других полицейских?

Сэншу задумался.

– Я могу спрятать ее. У себя. Там ее точно никто не будет искать. А затем взять службы на себя.

– Пожалуй, это хорошая идея.

Бенни обогнула Сэншу и присела за столик, у которого стояла Хёураки. Послышался звук закрывающейся двери. Бенни растянула губы в неловкой улыбке.

– Знаешь, я не очень хороша в смешивании коктейлей, но… мы можем попрактиковаться. У меня, кажется, даже оставалась бутылка текилы.

Хёураки не сводила взгляда с дальней стены, где закрывшаяся дверь взметнула ворох невидимой пыли.

Сомкнувшиеся на шее пальцы вдруг разжались. Якко распахнул глаза. Надо же, даже ни одной молитвы вспомнить не успел! Сквозь боль он дернулся вперед, на ходу разворачиваясь. Первым, что он заметил, были светящиеся струны, обвившие тело бьющегося в оковах мертвеца. Они сияли розовым, будто был апрель, и чистое цветение вишни наполнило их изнутри. С этим Якко не приходилось встречаться.

Мертвец вдруг стал спокойнее: он перестал биться, а после и вовсе опустил руки. Его лицо расслабилось: ужасающая посмертная гримаса обвисла, глаза смотрели невидяще перед собой.

– Лети. – Якко узнал голос Муко. Тело машиниста вдруг обмякло и провисло на струнах; свечение тоже исчезло. Струны опустили тело на землю, сложив руки на груди, и вернулись в рукава; Муко стоял на отдалении, и серебристые волосы казались стальными в слабом из-за тяжелых туч свете.

– Что ты сделал с ним?

– Отделил от боли. Упокоил, – сказал Муко.

– А, знаю такие штуки. Называется психоаналитика.

Муко изогнул брови:

– Что с твоими руками?

Якко подскочил на месте. Точно! Люди! Он бросился опрометью к вагону, в котором прожег дыру, но не обнаружил внутри ни одной души. Он поплелся вдоль поезда и выглянул из-за кабины. Десяток человек бежали впереди; за ними ковыляло еще несколько хромающих бедолаг. Якко развернулся на месте, возопив громкое «Яху!», но тут же свалился, потеряв равновесие от приступа головокружения. Это его рассмешило.

– Видел, дурачок? Они бегут! Они бегут!

Муко покачал головой и склонился к Якко, чтобы поднять его на ноги. Вместе они поковыляли прочь из эпицентра столкновения.

Якко вдруг остановился:

– Погоди. Если ты тут, то где?..

Сэншу выкручивал колеса со всей возможной силой; кресло трясло на камнях, оно спотыкалось о каждый встреченный пучок травы. Время как будто работало против него. Стоп. Хватит. Такого просто не может быть. Он взглянул на запястье. Ах да, он ведь не носит часов. Что-то должно было произойти – он ощущал движение мировых плит где-то между бегом невидимых стрелок: секунды нашептывали ему, не было никаких сомнений, и все же… как тяжело давались эти движения!

Сэншу остановил кресло и отстегнул костыль от спинки. Упер резиновый наконечник в сухую землю. На счет три! Он потянулся вперед и, припав на костыль, выпрямился на трех точках опоры. Что ж, вышло с первого раза! Очень неплохо для того, кто еще пару дней назад и на диван садился-то с трудом.

Он сделал шаг. Еще один. Получалось быстрее, но все еще недостаточно.

Недостаточно.

Это слово-паразит, подразумевающее, что есть где-то там, еще выше, чем ты можешь допрыгнуть, некая линия безопасности – сделаешь так, как нужно, и над тобой никогда никто не засмеется. Весь этот перфекционизм был ложью – таким же костылем, как тот, что он сжимал в руках прямо сейчас, – только сотканным из ошибочных надежд.

Сэншу добрался до Эйхо в том темпе, какой мог себе позволить. Тот припал на колено и держался за повисшую руку. Земля здесь была вспахана; острыми шипами каменные сталагмиты прорывались сквозь сопротивление корней в попытках нанести Эйхо еще один удар.

Завидев Сэншу, Гэндацу усмехнулся:

– Как говорят китайские мудрецы, низкое – основа для высокого. Пора вам занять свое место в основании величия Букими-сана.

Сэншу отпустил костыль и рухнул рядом с Эйхо. Тот, тяжело дыша, смотрел на него своим привычным меланхоличным взглядом. На нем не было очков. От этого он казался таким близким – и беспомощным. Не спрашивая разрешения, Сэншу отогнул ворот куртки и стянул ее с плеча Эйхо. Тот зашипел от боли, с силой сжимая зубы. Сэншу зашарился по карманам и тяжело вздохнул – все его вещи остались в кресле.

– И все же ты сражался… – сказал он Эйхо. Его лицо вытянулось.

– Что?

– Мне известно, как в тебе проявляется отчаяние. Это выражение тоже хорошо мне знакомо. – Сэншу в несколько рывков оторвал рукав и разорвал его на полосы. – Ты так вырос, Эйхо-кун.

– Я вам не мешаю, парни? – Гэндацу нахмурился. – Вообще-то, я говорю, ничего?

Среди шума города: рычания моторов, пения сирен, гула голосов – послышался отчетливый металлический лязг. Сэншу взглянул на запястье. Этого он и дожидался? Эйхо обернулся, и Сэншу ощутил, как его дыхание становится легче. По железнодорожным путям неторопливо брела Гоюмэ; рядом с ней неровно шел сгорбленный человек среднего возраста: его рыжие волосы торчали в разные стороны и прикрывали грязные уши.