Дни Киберабада - Йен Макдональд

Мой медовый месяц был бесконечной сменой чудес: из стеклянного пентхауса открывался вид на закат над Чоупатти-Бич. Мы гуляли по бульварам в новых роскошных одеждах, и звезды и божества кино улыбались нам и благословляли нас в виртуальном пространстве наших наладонников. Цвета, движение, шум, болтовня: люди, люди, люди… И за всем этим плеск, и тишина, и запах чужого моря.

Горничные подготовили меня к брачной ночи. Они занялись омовением и благовониями, умащениями и растираниями, они продлили поблекший уже узор хны от ладоней к плечам, к маленьким твердым грудям и вниз, к манипурака чакре над пупком. Они вплели мне в волосы золотые украшения, надели браслеты на запястья, кольца на пальцы рук и ног, покрыли пудрой мою темную кожу уроженки Непала. Они удлинили мне ресницы, обвели углем глаза и придали ногтям форму тонкого цветного острия.

– Что мне надо делать? Я никогда не касалась мужчины, – спросила я, но они поклонились мне и выскользнули из комнаты, не ответив. Правда, старшая из них – Высокая кумарими, как я ее мысленно называла, – оставила на моем диване невесты коробочку из мыльного камня[123]. В ней лежали две таблетки.

Они были добры. Я ничего другого и не ожидала. Мгновение, когда я стояла, взволнованная и испуганная, на турецком ковре под ночным, пахнущим морем ветерком, колыхавшим тонкие занавески, сменилось другим, и картины из «Камасутры» засияли в моем мозгу от золотого наушника и закружились вокруг, как голуби над Чандни Чоук. Я взглянула на узоры, которые мои сестры из шаади вывели у меня на ладонях, и линии на коже зашевелились, свиваясь кольцами. Запах моего тела и благовоний был живым и душным. Словно кожа сползала с меня, обнажая каждый нерв. Даже легчайшие прикосновения ночного ветерка стали непереносимы. Каждый гудок с набережной вливался мне в ухо каплей расплавленного серебра.

Мне было ужасно страшно.

Потом двойная дверь в гардеробную отворилась, и вошел мой муж. Он был наряжен как могольский вельможа, в украшенном самоцветами тюрбане и в складчатом красном одеянии с длинными рукавами, выгибавшемся наружу спереди.

– Моя богиня, – сказал он.

Потом он распахнул одеяние, и я увидела, что выступает так гордо.

Сбруя из красной кожи была искусно выложена крошечными зеркальцами. Она крепилась на талии и на плечах тоже, для пущей надежности. Пряжки из золота. Я так подробно запомнила сбрую, потому что не смогла бросить больше одного взгляда на то, что она поддерживала. Черный. Массивный, как у коня, но с легким изгибом вверх. Складчатый, с утолщением на конце. Все это я успела запомнить прежде, чем комната развернулась вокруг меня, как душистые лепестки лотоса, и все чувства смешались в одно, и я бросилась бежать через апартаменты отеля «Тадж-Марин».

Откуда мне было знать, чем отличается создание с аппетитами и желаниями взрослого, но с телом десятилетнего мальчика?

Слуги и одевалыцицы уставились на меня, а я бессвязно выкрикивала что-то, хватая покрывала, шали, все что угодно, лишь бы прикрыть свой срам. Из неизмеримого далека мне слышался голос мужа, зовущего снова и снова: «Богиня! Моя богиня!»

* * *

– Шизофрения – ужасно неблагозвучное слово, – сказал Ашок. Он вертел между пальцами стебель красной розы без шипов. – Устаревший термин. Теперь это называется диссоциативным расстройством. Только вот расстройств как таковых вообще нет – есть просто адаптивное поведение. Диссоциация. Разделение. Стать собой и другим, чтобы сохранить рассудок.

Ночь в саду дата-раджи Ашока. Журчит вода в каменных руслах чарбага. Я чувствую ее запах, сладковатый и влажный. Складки занавесей удерживают смог за стеной, деревья заглушают уличный шум Дели. Я даже различаю несколько звезд. Мы сидим в открытой беседке кхатри[124], мрамор еще хранит дневное тепло. На серебряных тали – финики сорта «меджуль», халва – хрустящая от мух, – свернутый паан. Робот-охранник показался в полосе света из бунгало колониального стиля, скрылся в тени. Если бы не он, я готова была поверить, что мы вернулись в эпоху раджей.

Время распахнулось, вспарывая воздух крыльями кабутера[125]. Диссоциативное поведение. Механизм приспособления. Бежать по обсаженным пальмами бульварам Мумбаи, вцепившись в шаль, скрывающую брачное одеяние, в котором я чувствовала себя более голой, чем в собственной коже. Гудели такси, фатфаты резко сворачивали, когда я перебегала шумные улицы. Даже будь у меня деньги на фатфат – а зачем жене брамина вульгарные наличные? – я не знала бы, куда направить его. Но мое второе, демоническое «я», как видно, знало, потому что я оказалась в просторном мраморном вестибюле железнодорожного вокзала, одинокая неподвижная точка среди десятков тысяч спешащих пассажиров, нищих, разносчиков и служащих. Потуже завернувшись в шарфы и шали, я уставилась на купол красного камня раджи, как будто это был второй череп, полный ужасного осознания своей вины.

Что я наделала? Беглая невеста, без единой пайсы, одна на вокзале Мумбаи Чхатрапати Шиваджи. Люди разглядывали меня – то ли продажная танцовщица, то ли бездомная неприкасаемая. Сгорая от стыда, я вспомнила о крючке за ухом.

«Ашок, – написала я на фоне песчаниковых колонн и мелькающих реклам, – помоги мне!»

– Я не хочу раскалываться, не хочу быть собой и другим, почему мне нельзя быть цельной? – Я в досаде ударила себя пятками ладоней по лбу. – Исправь меня, приведи в порядок!

Обрывки воспоминаний. Служащий в белой форменной куртке подает мне горячий чай в отдельном купе экспресса шатабди[126]. На платформе ожидают роботы со старинным крытым паланкином, чтобы перенести меня по улицам просыпающегося Дели в зеленую сочную геометрию садика Ашока. Но за ними встает одна неотвязная картина: побелевший кулак дяди соскальзывает с троса переправы, и он падает, колотя ногой воздух, в мутную воду реки Шакья. Страх и удар. Смех и улыбки. Как иначе можно вынести в себе богиню?

«Богиня. Моя богиня».

Ашок не понимал.

– Кто же станет лечить певца от его дара? Это не безумие, просто способ адаптации. Разум эволюционирует. Кое-кто сказал бы, что я проявляю симптомы легкого синдрома Аспергера.

Он так крутанул розу, что стебель переломился.

– Ты подумала, что тебе теперь делать?

Я только об этом и думала. Нараяны не расстанутся со своим приданым так легко. Мама-джи метлой прогонит меня от дверей. Моя деревня для меня закрыта.

– Может, на время, если бы ты мог…

– Неподходящий момент… Кого станет слушать Лок Сабха? Семейство, строящее плотину, гарантирующую стабильное водоснабжение на ближайшие пятьдесят лет, или программиста с