Дни Киберабада - Йен Макдональд

Шривастава к президенту Маколею, – но если бы ратифицировал, если мы позволим себе крошечное отступление от реальности, – это был бы конец всей экономике. Авадх буквально и есть айти, в Мероли айтишников со степенями больше, чем во всей Калифорнии. Американцы могут сколько угодно болтать о пародии на человеческую душу, но им не обойтись без нашего уровня два и восемь – знаешь, что это такое? Сарисин, который может заменить человека в девяноста девяти процентах случаев – поскольку всякий знает, что никто не сравнится с нами в числовых кодах, так что меня не тревожит возможное закрытие гавани данных, а даже если ее закроют, всегда останется Бхарат – не могу представить, чтобы Ранас склонился перед Вашингтоном, тем более когда двадцать пять процентов их экспорта – лицензионные диски «Города и деревни»… А сериал этот стопроцентно сарисиновый.

Жирный самовлюбленный шут мог бы купить мой дворец на площади Дурбар вместе со всеми жрецами, а я поймала себя на том, что молю Таледжу избавить меня от этого зануды. Он вдруг замер, не донеся ногу до земли, так внезапно, что я чуть не упала.

– Нельзя останавливаться, – прошипела я. – Таковы правила.

– Ух ты! – прошептал он, застыв как дурак с круглыми от изумления глазами. За нами скапливались пары. Боковым зрением я видела, как Мама-джи настойчиво и угрожающе машет рукой: «Веди его дальше». – Ух ты! Ты – бывшая Кумари!

– Прошу тебя, мы привлекаем к себе внимание! – Я дернула бы его за рукав, не будь это отступление от правил еще ужаснее.

– Каково это – быть богиней?

– Теперь я просто женщина, такая же, как все, – сказала я.

Ашок тихо хрюкнул, словно достигнув крошечного просветления, и двинулся дальше, заложив руки за спину. Может, он и заговаривал со мной еще раз-другой, пока мы дошли до конца Шелковой Стены и расстались, – я не слышала его, не слышала музыки, не слышала даже вечного грохота улиц Дели. Единственным звуком в моей голове был пронзительный звон между глазами, означавший, что мне хочется плакать, но нельзя. Толстый самовлюбленный болтун Ашок перенес меня в ту ночь, когда я перестала быть богиней. Босые ноги шлепали по полированному дереву коридоров Кумари Гхар. Бегущие ноги, приглушенные вскрики, отдалившиеся еще больше, когда я опустилась на колени, все еще раздетая для осмотра кумарими, уставившись на капли крови, стекающие с раздробленного кончика пальца на крашеный деревянный пол. Я не помню боли; скорее я смотрела на боль со стороны, как будто больно было какой-то другой девочке. Далеко-далеко от меня стояла Улыбчивая кумарими, застрявшая во времени, прижав руку ко рту в сознании ужаса и вины. Голоса замолкли, и колокола площади Дурбар стали раскачиваться и звонить, взывая к своим братьям за пределами Катманду, пока вся долина от Бхактапура до Трисули-Базара не зазвенела вестью о падении Кумари Деви.

За одну ночь я снова стала человеком. Меня отвели на Хануман Дхока – на этот раз по мостовой, как всех, – и жрец проговорил последнюю пуджу. Я вернула свое красное одеяние, и драгоценности, и коробочки с красками для лица – все аккуратно сложенное в стопку. Высокая кумарими принесла мне человеческое платье. Я думаю, она припасла его заранее. Король не вышел попрощаться со мной. Я больше не была его сестрой. Но королевские врачи хорошо залечили мне палец, хотя и предупредили, что он навсегда останется негибким и потеряет чувствительность.

Меня увезли на рассвете, когда подметальщики улиц мыли камни площади Дурбар под абрикосовым небом – в бесшумном королевском «мерседесе» с затемненными стеклами. Кумарими распрощались со мной у ворот дворца. Высокая кумарими коротко обняла меня, прижав к себе.

– О, как многое еще надо было сделать! Что ж, придется обойтись тем, что есть.

Я чувствовала всем телом ее дрожь – так дрожит птица, слишком крепко зажатая в руке. Улыбчивая кумарими не могла взглянуть на меня. Я и не хотела видеть ее взгляд.

Пока автомобиль уносил меня через пробуждающийся город, я старалась понять, каково это – быть человеком. Я так долго была богиней, что почти не помнила, как чувствовала себя чем-то иным, но разница оказалась столь мала, что я заподозрила: «Ты божество, потому что так говорят о тебе люди».

Дорога, взбираясь по зеленым пригородам, стала извилистой, сузилась, ее заполонили раскрашенные автобусы и грузовики. Дома делались ниже и беднее – придорожные лачуги и чайные лавки, – а потом мы выехали из города в первый раз с тех пор, как меня привезли сюда семь лет назад. Я прижалась к стеклу ладонями и лицом и смотрела на Катманду, расстелившийся под нами в золотистой дымке смога. Машина встроилась в длинный ряд автомобилей на узкой скверной дороге, проложенной по склону долины. Надо мной горы пестрели загонами для коз и каменными святилищами, над которыми развевались ветхие молитвенные знамена. Подо мной шумела коричневая, как шоколад, вода. Почти приехали. Я задумалась, далеко ли отстал от нас другой правительственный автомобиль, со жрецом, посланным на поиски маленькой девочки, отмеченной тридцатью двумя признаками совершенства. Потом машина свернула в ущелье, и я была дома, в деревне шакья, с ее стоянкой грузовиков и заправочной станцией, магазинчиками и храмом Падма Нартесвара, с пыльными деревьями, с полоской краски вокруг стволов, и между ними – каменная стена и арка, от которой ступени ведут по террасам к моему дому, и в этом окаймленном камнем треугольнике неба – мои родители, стоящие бок о бок, неловко жмущиеся друг к другу, так же как в последний раз, когда я видела их во дворике Кумари Гхар.

* * *

Мама-джи была слишком почтенна, чтобы гневаться открыто, но она располагала множеством способов выразить неудовольствие. Самая маленькая корка роти за обедом, последний черпак дала. Поступают новые девушки, освободите комнаты, освободите комнаты – меня в комнату на самом верху, самую душную, дальше всего от прохлады прудика во дворе.

– Он попросил адрес моего наладонника, – сказала я.

– Если бы каждый раз, когда я это слышу, мне давали по рупии! – фыркнула Мама-джи. – Ты ему просто в диковинку, дорогуша. Антропология. Он и не думал делать предложение. Нет, о нем можешь сразу забыть.

Но мое изгнание в башню оказалось небольшим наказанием, потому что я поднялась теперь над шумом и дымом старого города. Урезали порции – невелика потеря: почти два года, проведенные мной в хавели, нас изо дня в день кормили ужасно. Сквозь деревянные жалюзи, над цистернами для воды, над спутниковыми антеннами и над головами детей, играющих в крикет на крыше, я