Год 1994-й. Крах Гегемона - Александр Борисович Михайловский

Боня человек не злой, и жить европейцам под его властью, когда все закончится, будет легко и приятно, не то что в Третьем Рейхе Гитлера или взбесившемся от извращений Евросоюзе двадцать первого века.

А тут, на Бородинском поле, как и в тот раз, когда мы посещали это место с генералом Трошевым, стоит тишина. Всего неделю спустя, во вторую годовщину битвы, тут будет не протолкнуться от самого высокопоставленного народа. Прибудет сюда и молодой император Николай, и Лис Севера, Кутузов, которому суждена долгая и славная жизнь. Священники в пышных шитых золотом ризах станут молиться за упокой душ воинов, павших в жестоком сражении с иноземным завоевателем, а также за здравие героев, ушедших вверх по мирам с Артанским князем, чтобы боронить Россию в жестоких войнах будущих времен. А пока тут, у полуразрушенных флешей, никого, и можно спокойно рассказать Вольфычу, как было дело, когда мне пришлось укрощать строптивого Бонапарта. Можно сказать, что это последний мир, где в воздухе еще не ощущается запаха тления, который к середине девяностых годов двадцатого века стал просто невыносим.

Постояли, помолчали, отдавая дань памяти и этому и месту, и павшим в битве героям, после чего я спросил:

— Ну что, Владимир Вольфович, сходим с визитом в Тюильри, к Наполеону Бонапарту, или вы уже передумали?

— Пожалуй, передумал, — поежившись, ответил тот. — Ведь Наполеон — фигура: сам себя отлил в бронзе и поднял на пьедестал. А кто я — лидер партии, успех которой среди народных масс может быть эфемерным: сегодня она есть, а завтра ее уже нет. Нет, встречаться с таким человеком стоит, достигнув определенного величия, а пока у меня за плечами нет ничего, кроме благих намерений и смутных планов. А вот желание увидеться с Николаем Вторым только увеличилось, так что давайте закончим с нашим дозволенным галопом по мирам и вернемся в Тридесятое царство. Потом в Аквилонию к Николаю Второму, и оттуда прямо домой. Устал я, знаете ли, от этих прыжков по мирам, как конь на скачках, и впечатления в голове нужно разложить по полочкам, а то валяется все как попало.

Мир Прогрессоров, 6 февраля 5-го года Миссии. Суббота. Утро. Народная республика Аквилония, Асгард, правая столовая Большого дома

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

В Аквилонию мы пришли аккурат в тот момент, когда у руководящего состава в Большом Доме заканчивался совместный завтрак. И тут же возникла немая сцена, ибо товарищам Основателям мой спутник был прекрасно знаком, но они, оставив свой две тысячи десятый год, не рассчитывали больше не увидеть его вновь ни по телевизору, ни тем более живьем. Сергей Петров даже привстал. И хоть кандидат в местные императоры не сказал ни слова, Истинным взглядом в его сознании читался вопрос: «И что, этого тоже к нам на поселение?». Впрочем, выходцам из иных времен и стран личность Владимира Вольфовича ничего не говорила, а потому восприняли они ее спокойно и даже с безразличием.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал я. — Вот забежал к вам, не снимая лыж, потому что моему спутнику и в то же время политическому партнеру очень захотелось встретиться с отставным императором Всероссийским.

— Здравствуйте, Сергей Сергеевич, — за всех ответил товарищ Грубин. — Мы всегда рады вас видеть, но вот ваш спутник вызывает у нас определенные сомнения.

— Да, — подтвердил Антон Юрчевский, — сомневаемся мы… Цирка с конями нам тут не надо.

И тут заговорила леди Сагари, которой после инициации в моем обществе больше не нужны были антимагические очки, так как как она могла контролировать свой дар силой воли.

— Этот человек, — сказала она, с почтением глядя на моего спутника, — изнутри больше, чем снаружи. В нем горит огонь, но нет зла. Он не думать черные мысли и не хотеть ничего плохого. Счастья всем, женщинам цветы, детям сладости. А еще он носит маски, много масок, но здесь и сейчас он такой как есть.

Это заявление несколько разрядило атмосферу, и товарищи Основатели смотрели на Вольфыча уже не так настороженно. А тот с независимым видом вскинул голову, будто этот разговор вовсе не о нем.

— А с какого, простите, года у нас гражданин Жириновский? — спросил товарищ Орлов. — Что-то он довольно свежо выглядит.

— С девяносто четвертого, — ответил я. — Когда я разглядел ту действительность вблизи, то увидел, что других действующих политиков патриотического направления в ней, пожалуй, и нет. Как правильно сказала леди Сагари, этот человек изнутри больше, чем снаружи, и в нем нет зла. Все остальное — это влияние окружающей среды, во всех направлениях затянутой непроглядным мраком безнадежности.

— Да, — подтвердил главный военный вождь Аквилонии, — про мрак безнадежности — это сильно. Помню я те времена, и ничего хорошего в них не было, а до первого просвета оставалось еще пять долгих лет. Если вы решили сделать этого человека своим партнером, то кто мы такие, чтобы давать вам советы. Могу сказать одно. Любой из наших коммунистов при встрече плюнул бы гражданину Зюганову в его наглую рожу, а потом бы растер плевок сапогом.

— А что, тут есть и коммунисты? — спросил Вольфыч, выйдя из состояния созерцания.

— Конечно, есть, — подтвердил товарищ Орлов, — только это настоящие люди, морпехи-фронтовики, подводники военного времени и герои дальних трансполярных перелетов, а не артисты разговорного жанра в политическом цирке. Ненастоящий коммунист среди них был только один, но свои же товарищи списали его в монахи, как никчемное существо.

— В монахи? — заинтересовался Жирик.

— В нашем цивилизованном обществе, со всех сторон окруженном первобытным Каменным веком, человек, не понимающий и не принимающий его устоев, существовать не может, — пояснил товарищ Грубин. — Нянчатся тут только с детьми до четырнадцати лет, а взрослых диссидентов мы изгоняем в окружающую среду с ножом в одной руке и огнивом в другой. Не хочешь жить по нашим законам, тогда живи по своим правилам, но отдельно от нашего общества. Земля велика и очень редко заселена, так что место для такого житья-бытья найдется. Африканское побережье Средиземного моря в эти времена напоминает райский сад, но даже в таких благоприятных условиях городской интеллигент в одиночку не протянет и нескольких дней. Поэтому, если бузотер раскаялся и попросил прощения, мы откладываем изгнание на неопределенный срок и передаем осужденного под опеку примаса нашей церкви отца Бонифация. Этот человек юридически считается мертвым и теряет все, даже собственное имя и каждый следующий вдох, каждую крошку еды он получает только милостью Великого Духа. Впрочем, есть у нас еще одно правило, что основные потребности в еде, медицинском обеспечении и