Пробуждение - Михаил Алексеевич Ланцов

взрыва до прихода ваших воинов. Это значит, что ее сначала поставили, а потом провели взрыв, прекрасно представляя себе последствия. Ибо если ошибиться, могло и эти щиты побить да поломать.

— Иными словами, Константин поставил нам капкан, используя желанную приманку, и мы в него попались. — резюмировал Мехмед.

— Да. — чинно кивнул итальянец.

— Человек, который передал весточку от… хм… «нашего друга из города» еще в лагере? — спросил султан.

— Нет, Повелитель. — ответил один из визирей. — Вы же помните, как он умолял оставить ее в лагере, чтобы не возвращаться в обреченный город. Я выделил ему палатку. А наутро его там не оказалось.

— И тут лукавство… к чему ни прикоснись — всюду двойное дно или того хуже… — покачал головой Мехмед.

— Боюсь, что мы просто привыкли к убогим правителям Римской империи. — осторожно произнес Халил-паша. — Судя по тому, что было в прошлом, поведение Константина — обычно.

— В прошлом, это когда?

— До взятия города крестоносцами. Я бы даже сказал… до рождения нашего Пророка. Во всяком случае сам Константин многократно говорил, что учится у Константина Великого, Феодосия и Юстиниана. Это как раз те годы.

— И насколько он хорош как ученик?

— Если вы позволите, — снова подал голос итальянец, — он лучший их ученик. Быть может, тот, кто даже превзошел учителей.

— Ясно, — сухо произнес Мехмед.

И закрыв глаза, начал растирать лицо ладонями, словно бы отгоняя сон. На самом деле он боролся с эмоциями. Ему хотелось кричать… убить всех своих помощников… крушить и ломать… Чувство стыда и беспомощности порой творит чудеса, особенно когда очень больно признавать виноватым себя и очень хочется обвинить хоть кого-то. Да так, что жжет нестерпимо. Наконец, добрых минут пять спустя, он открыл глаза и начал говорить:

— Если мы сейчас отступим, нам — конец. Не мне. Нам. Ибо тогда на сторону Орхана перейдут многие. И ему никто из вас не нужен. Он — друг Константина, он — друга бея Ак-Коюнлу. И он враг нам. Всем нам. Вы можете, конечно, думать иначе, но это ничего не изменит. Отойдем и мы трупы. Все мы.

Мехмед произнес эту свою речь нервно, с трудом сдерживая раздражение и не глядя никому в глаза. Ему было сложно. Очень сложно…

Тишина затягивалась.

— А теперь давайте думать, что мы можем сделать, чтобы выбраться из этой катастрофы. — продолжил он, видя, что не произвел должного эффекта.

Халил-паша же смотрел на султана с вежливой улыбкой и грустью. И пытался прикинуть свой маневр. Мехмед ведь не понимал главного — вес далеко не всех людей в его окружении связано с личной милостью султана. Довольно много рядом с ним, потому что представляют чьи-то интересы. Как великий визирь, например. И вот у них — есть шанс. И, пожалуй, даже большой, так как великий визирь никогда не был сторонником этой войны.

Да, исполнял.

Да, старался.

Но лишь верно служа… что само по себе ценно.

Остальные присутствующие тоже не оценили пассажа султана. Константин вне крепости не казался им опасным. Орхан же выглядел… даже более удобным правителем, чем этот буйный. Особенно сейчас, когда у императора нет нормально подготовленных наследников, а тот же Фома не в пример слабее. И переждать «проблему» просто выгоднее, чем с ней бороться…

* * *

Фома стоял на стене Феодосия и смотрел на лагерь османов, что несмотря на раннее утро был охвачен болезненной суетой. Но не опасной. Это чувствовалось очень отчетливо.

Подошел Джованни с кувшинчиком и парой бокалов.

— Налить?

— Что там у тебя?

— Немного яда. — не моргнув глазом заявил итальянец.

— Тогда до краев.

Хмыкнули.

Оба.

Синхронно.

Отпили вина. И постояв немного, Фома спросил:

— Ты видел это?

— Видел, — кивнул Джустиниани.

— А я пропустил. — Фома глянул в пустеющий бокал. — Не успел из-за сущей мелочи. Живот скрутило. Отошел. Когда вернулся все было кончено.

— Это было красиво… — чуть мечтательно заметил Джованни.

— КРАСИВО⁈ Эта гора человеческих тел⁈

— Я всю жизнь участвую в стычках. Видел многое. Но это было красиво. С точки зрения исполнения. Ты понимаешь? В жизни не мог подумать, что можно ТАК БЫСТРО убить СТОЛЬКО людей.

— Это ужасно… нельзя этим восхищаться… — покачал головой Фома.

— Отчего же? Это выглядит как искусство. Настоящее военное искусство. Султан ждал шага со стороны изменника. И он имитировал его, заманивая врага в ловушку. Это бесподобно!

— Чем же?

— Оно как многослойный цветок. Первый слой — эффективность. Он, не потеряв ни одного бойца, уничтожил тысячи. Редчайший случай.

— И это жутко.

— Это второй слой. Союзники теперь осознают, что он был с ними добр и возился, пытаясь переубедить и перетянуть на свою сторону. А мог бы просто убить. Всех. За ним кровавая каша его политических врагов могла тянуться с первого года правления.

— Могла бы, — нехотя кивнул Фома. — Знаешь, когда я плыл сюда, думал, что еду спасать брата. Что он загнан и мои полторы тысячи воинов — последняя соломинка…

— А оказалось? — спросил Джованни, пригубив вино.

— Что я приехал на праздник, на который меня забыли пригласить.

Джустиниани улыбнулся широко и грустно.

— Знакомое ощущение. Там, кстати, еще несколько слоев.

— И знаешь… — отмахнулся Фома, — глядя на этот ковер из трупов, я понял кое-что очень важное. Я ему не завидую и не ревную.

— Вот так даже?

— Мысленно представил себя на его месте и ужаснулся. Три года назад он вошел в мертвый город, полный ненависти к нему. Не имея ни денег, ни власти, ни людей. Взошел как на эшафот. Тогда мне казалось именно так. И все мои мысли были лишь о том, как укрепиться в Морее. Ибо там еще имелась надежда удержаться, в отличие от столицы.

— Взошел на эшафот… — медленно повторил Джованни. — Ты только особенно впечатлительным не говори. А то после всех этих побед они начнут болтать про всякое опасное и еретическое. Без злого умысла.

— Понимаю… сам такое думаю.

— И ты тоже?

— Я… я не понимаю. Ничего не понимаю. С ним как-то стало удивительно сложно и просто одновременно. Ты никогда не знаешь, как он выкрутится из ситуации. Даже самой отчаянной. Но ты твердо понимаешь — выкрутится. Мир наизнанку вывернет,