Пробуждение - Михаил Алексеевич Ланцов

— Он как-то заметил, что от прекрасного до ужасного всего один шаг. Тонкая грань.

— Это что-то понятное только ему… как обычно. — усмехнулся Фома. — Другой взгляд на мир. Порой мне кажется, что у него нет ничего святого. Ни капли. Просто животное умное, хитрое и безжалостное. Живое воплощение ночных кошмаров. А потом выхожу на улицу и вижу людей… и замечаю, что они больше, чем раньше улыбаются. Жить стали лучше. Понимаешь? Весь этот оскал бездны, который ты видел… он ради них. И это так странно.

— Еще страннее видеть, когда правитель благостен и набожен, а его народ на глазах нищает и хиреет. — согласился Джованни.

— Да уж… словно бы все наоборот… ведь у набожного правителя и людям должно жить лучше. Но нет. Никогда такого не случается. У таких наоборот — все идет вразнос…

— Так может быть все, что говорит твой брат — правда?

— От этого становится еще больнее и обиднее. Я бы не смог. Потому и не ревную.

— А вот в это, прости, не поверю.

Фома чуть помедлил, а потом процитировал четверостишье на латыни с той закладки, которую ему подарил Константин.

— Это его стиль… смысл… — почти сразу произносит Джованни.

— Нам чужды безумие, ярость и крик, мы держим контроль над собой. — тихо-тихо и очень медленно повторил Фома. — Я все жду, когда он сорвется. А он, как бык, прет себе вперед и прет.

— Бык — старый символ Римской империи.

— Языческий, да.

— Но говорящий.

— Образы… смыслы… это все какое-то безумие. Я все чаще ловлю себя на мыслях о том, что не удивлюсь, если по утру в порт зайдут Аргонавты, а Зевс опять заделает очередного бастарда земной красавице.

— Но-но… — хохотнул Джованни.

— Скажешь — нет?

— Не скажу. — внезапно став серьезным, ответил итальянец. — Я тоже это чувствую. Что мы живем в какую-то сказочную эпоху… перемены невероятных масштабов, чудеса, люди-герои, прямые вмешательства Бога… а то и Богов.

— Теперь богохульствуешь уже ты…

— Да я тоже не понимаю, что происходит. И какая только глупость в голову не лезет. — отмахнулся он.

Постояли.

Тихо.

Где-то вдали шумел османский лагерь.

И никто не понимал важного, можно даже сказать фундаментального перехода, который произошел тихо и буднично. В сознание элит Римской империи стал возвращаться древний миф. Античный. Но не эллинский, а именно римский.

Эллины-то как жили? Еще в Античности они перешли в режим «великие предки и убогие потомки», который сводился к модели, в которой герои действовали в прошлом. Все великое случилось там. А они… они просто влачат жалкое существование. В тени. В проедаемом наследии. Что наложилось и на восприятие христианства, дав особую его специфику.

Античный Рим жил иначе.

Он не откладывал в прошлое реальность и действовал так, будто бы герои прямо сейчас ходят по земле, как и боги. Вплоть до того, что в таверне можно случайно встретить Юпитера, решившего выпить пива и поорать песни, после совращения очередной девы.

Пошло.

Грубо.

Но упрощенно в головы этих двоих зашло именно это ощущение. И они уже утром стали его транслировать, распространяя среди своего окружения. Возвращая Римской империи ее атмосферу, давно утраченную и замещенную всяким вздором и упадничеством…

Часть 2

Глава 9

1452, сентябрь, 15. Рим

Папа Римский Николай V спокойно и деловито изучал бумаги.

Пустые.

Текучку.

Он последнее время много себя ей грузил, стараясь отвлечься от скверных, а порой и откровенно навязчивых, черных мыслей.

Постучался секретарь.

Тихо.

И поинтересовался, может ли понтифик принять кардиналов.

— Зови. — произнес Папа, кидая на стол бумагу о перевозе куда-то откуда-то нескольких лавок и сломанной кафедры. Со сметой, включающей еще и ремонт испорченной мебели. Причем явно завышенной.

Гости вошли, поздоровались и сели на указанные им места, выжидающе уставившись на Николая V.

— Я позвал вас в связи с одним важным обстоятельством, — начал Папа постным голосом. — Как вы все знаете, султан потерял не только флот, но и янычар. И теперь его положение шатко как никогда.

— Да, это нам известно, — степенно произнес Гийом д’Эстьютвиль.

Остальные чинно кивнули.

— Ситуация крайне скверная, я вам скажу. Город, очевидно, не падет.

— Отчего же она скверная? — удивился Виссарион Никейский. — Христианская твердыня устоит. Это же хорошо.

— Она устоит без нашей помощи. Раз. И два — ее удержит Константин. Вы понимаете, что это означает? — спросил Папа и обвел взглядом присутствующих.

— Это означает, что восточный центр христианства вновь оживает. — заменил Хуан де Торквемада. — Что нам на руку, так как он станет оттягивать на себя силы османов в регионе, спасая Венгрию, Кипр и Лежскую лигу.

— Вы разве не понимаете⁈ — вскинулся Ален де Куэтиви. — Это означает падение авторитета Святого престола!

— Едва ли, — осторожно заметил Людовико Меццарота. — Если он так быстро падает при первом удобном случае, то, быть может, его и не было?

— Что вы такое говорите! — ахнул Ален де Куэтиви.

— Обратите внимание на то, как наши враги и даже наши сторонники хватаются за каждую возможность нас уязвить. Думаете, это все случайность?

— Человек слаб, — пожав плечами, ответил Ален.

— До всей этой истории с Авиньоном отлучение было катастрофой для любого правителя. А сейчас? — прищурившись, спросил Людовико.

— Вот не надо! — оборвал их дебаты о наболевшем Папа. — Не надо! Не для этого я вас сюда позвал. Ситуация критическая. И победа Константина создает для нас очень неприятные последствия.

— Афон?

— Да, Афон. Мне оттуда шепнули, что они уже все взвесили и склонны принять предложение Константина. Поторгуются, конечно. Но выбора у них не остается. Деваться им некуда.

— Но мы же никогда решение их Поместного собора не примем! — вскинулся Ален.

— А им это и не требуется, — равнодушно возразил Хуан. — После подписания акта принятия унии и нашего одобрения его мы оказались в очень неловкой ситуации. Святой престол просто не может осуждать хоть что-то в восточной церкви, если оно не касается догматов. Так что они вполне могут отменить целибат внутри своей епархии. Это их право. Тем более что догматически…