Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Сора Наумова

– На высокой горе,

Где гнездится рассвет,

Нет ни слез и нет горя

И печали там нет…

А на следующий день завернутого в тряпье Муго вынесли из лекарского дома, от него сильно пахло кровью, и Ишинори в страхе отпрянул. Что стало с телом Муго дальше, он не знал – с ним не позвали проститься, не развели погребальный костер. Он просто… исчез. И никому до этого не было дела.

Вскоре, когда наконец-то зазеленела трава и набухли почки на деревьях, Лао Чэн отправил маму с поручением, а сам посадил Ишинори перед собой и заговорил:

– Ты очень смышленый мальчик, Ишинори. Ты быстро учишься.

Ишинори несмело улыбнулся. Его нечасто хвалили, и сердце радостно забилось.

– Я хочу быть полезным, – смущенно пробормотал он.

– Пора приступить к работе, для которой тебя выбрали. Идем со мной.

– А мама? Мы не подождем маму?

Лао Чэн не ответил. Ишинори вдруг испугался. Сначала все ругали и били его – это было плохо. Потом стали кормить и учить – это было хорошо. Но что будет дальше? Ноги ослабли, Ишинори едва переставлял их, идя за Лао Чэном, благо тот открыл перед ним ту самую тяжелую дверь. Ишинори и не догадывался, что там скрывалось так много места! За ширмой обнаружился стол с ремнями. Ишинори хотел посмотреть поближе, но старик подтолкнул его в другую сторону, к спуску под землю. В темноте и холоде Ишинори сжался и невольно прильнул к сухой руке Лао Чэна. В незнакомом месте он один был для Ишинори защитой.

– Где мы? – спросил Ишинори. Лао Чэн зажег напольные фонарики в углах, но даже свет не смог сделать подземелье менее страшным.

– Садись, – велел Лао Чэн. Ишинори нашел только странное приспособление, похожее на стул, – он видел стулья в домах, в которых прислуживал, но этот был неудобным, высоким, с наклоненной спинкой. Ишинори почти не вырос с тех пор, как оказался в общине, и ему с трудом удалось вскарабкаться наверх. Он кое-как сел, свесив ноги и пристроив руки на подлокотники. Любопытство в нем смешивалось со страхом, но он верил Лао Чэну. Ведь это учитель.

– А это зачем? – спросил Ишинори. Лао Чэн примотал его руки и ноги к стулу, и голос у Ишинори дрогнул. – Я не хочу. Отпустите меня, пожалуйста.

– Так надо, – последовал ответ.

– Я провинился? – угадал Ишинори. – Вы меня накажете? Пожалуйста, не надо. Я больше так не буду.

Сам того не замечая, он повторял за мертвым Муго, который никогда не мог молча стерпеть наказаний. Ишинори мог, но куда все подевалось? Он заплакал, однако Лао Чэн заканчивал загадочные приготовления, не слушая его.

– Что вы делаете? – сквозь слезы спрашивал Ишинори. – Где мама?

Старик повернулся к нему и несильно ударил по щеке. Ишинори тотчас заткнулся.

– Молчи. Ты должен гордиться, что тебя выбрали.

– Для чего?

– Чтобы приблизить истинное бессмертие.

После Лао Чэн заставил Ишинори запрокинуть голову и силой влил ему в рот какое-то кислое пойло. Во рту от него жгло и щипало, а когда жидкость потекла вниз, Ишинори показалось, он горит заживо. Если бы не ремни, он бы точно себе навредил, но и так едва не вывернул руки, пытаясь освободиться и расцарапать горло. Мучения длились и длились, пока Лао Чэн не влил ему в рот другую жидкость, и жжение начало потихоньку стихать. Ишинори обмяк, тяжело дыша, он даже не мог стереть с лица слюни и слезы, только мелко вздрагивал и постанывал.

– Ты крепче, чем кажешься. Безумная Юка искала солому, а нашла серебро.

Ишинори едва мог разглядеть силуэт Лао Чэна, перед глазами все двоилось и расплывалось. Хотелось пить. Старый учитель превратился в еще одного демона, и Ишинори закусил губу. Он больше не мог плакать, иначе демон поймет, что Ишинори страшно.

С тех пор Ишинори стал часто спускаться в подземелье, и Лао Чэн давал ему все новые и новые зелья. От каких-то бросало в холод, и тело словно обрастало коркой льда, какие-то заставляли гореть в невидимом огне. Иногда Ишинори все-таки начинал кричать, но за это Лао Чэн бил его по щеке, не очень сильно, но Ишинори готов был прикусить язык до крови, лишь бы от пощечин тот не перешел к плети или палке. На днях Ишинори едва полз к дому и случайно не заметил одного из хозяев. Тот был пьян и отлупил Ишинори так, что он еще долго не мог подняться, и никто не смел ему помочь. Поэтому он стал покорен и принимал все, что давал Лао Чэн, даже если каждое новое зелье могло стать последним.

Мама знала, но ее не пускали вниз, а может, она сама не желала спускаться. По ночам она баюкала Ишинори на руках и пела, пока он не засыпал беспокойным сном, или перебирала пальцами его длинные тусклые волосы.

– Так будет не всегда, милый, – приговаривала она, стряхивая на пол выпавшие прядки. – Все наладится, я обещаю.

Ишинори только-только должно было исполниться шесть, но он уже не верил ее словам, не потому что она обманывала. Нет. Просто она обманывалась.

Ишинори узнал, чем еще занималась мама в лекарском доме, когда его допустили к столу за ширмой в тайной комнате. В тот день там лежал мертвец, и мама с Лао Чэном резали его и доставали наружу разные органы. Невыносимо сильно пахло кровью – и не только. Ишинори вырвало, и до вечера он просидел в колодках в доме наказаний после того, как его выпороли и облили ледяной водой. Второй раз он смог сдержаться, и ему позволили просто смотреть. Тело на столе было незнакомым, такой человек не жил в общине бессмертных. Кажется. Уже после Ишинори случайно услышал, что мертвецов привозили сюда из другого места. Порой у тел отсутствовала голова – Лао Чэн обмолвился, что это казненные преступники.

Хуже стало, когда Лао Чэн взялся обучать Ишинори, как резать трупы. Каждое соприкосновение со смертью несмываемым пятном ложилось на душу, так говорила бабушка, но тогда получается, и мама осквернена. Но ведь это же… мама. Она не может быть грязной. Ишинори раз от раза усваивал все больше, и Лао Чэн снова был им доволен, но все равно водил в подземелье, где Ишинори пил новые зелья. Его тело начало меняться, пусть сам он этого не замечал, потому что ему негде было рассмотреть себя,