Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Сора Наумова

да и некогда тоже. А вот мама все замечала. Как она могла не увидеть, что ее ребенок седеет? Что его темные смышленые глазки светлеют, будто что-то вымывает из них цвет. Ишинори видел мало солнечного света, кожа всегда была тонкой и бледной. Он словно исчезал из этого мира. С ним случались припадки, которые почему-то радовали Лао Чэна. Он все записывал и обсуждал с Мастером. Ишинори и впрямь был особенным, он был выбран, но больше всего на свете ему хотелось, чтобы все закончилось.

Со временем он даже это перестал чувствовать. Поглощение знаний, которыми с ним делились мама и Лао Чэн, стало его жизнью. Он спокойно спускался в подземелье, ведь он понимал: ученые Фудзимикё пытались создать эликсир бессмертия, и все, что от него требовалось, это проверять опытные образцы на себе. Ишинори пил яды и противоядия, как иные пьют чай или сакэ. Ему не было еще и семи, а тело уже не реагировало на большинство из того, что давали. Все остальное время Ишинори помогал разделывать тела. Он знал, как причинить человеку боль, едва коснувшись, и как исцелить тяжелый недуг. Его стали отпускать в лес – под охраной, разумеется, – чтобы он сам собирал нужные травы и придумывал свои рецепты. Одного он не знал и не понимал – каково это, быть ребенком неполных семи лет.

Оказалось, даже к мучениям можно привыкнуть, и Ишинори правда привык. Его перестали наказывать, как остальных, он ел наравне со взрослыми и, в отличие от обычных жителей общины, умел читать и писать не только на языке своей родины, но и на том, который первые хозяева привезли сюда из-за океана, – на языке народа хань. Несмотря на то, что они с матерью много времени проводили вместе, прежней связи с ней у Ишинори больше не было. Он любил мать, но она для него стала символом страданий и лишений.

– Мастер недоволен. Может, нам поискать кого другого взамен тебе и твоему мелкому ублюдку?

Ишинори застыл за тонкой перегородкой, не решаясь войти. Было поздно, в их с мамой доме горела только одна свеча. Мама всегда дожидалась Ишинори, даже если он возвращался среди ночи, вялый, измученный и ни на что не реагирующий. Но сегодня в доме был кто-то еще.

– Не тронь Ишинори! Если хоть…

– Заткнись! – раздался звук удара, и тень матери пошатнулась и едва не упала. – Ты всего лишь жалкая потаскуха, которой позволили прикоснуться к величию мастера! Никто не показывал тебе твое место. Ну-ка, иди сюда, я покажу. Иди сюда!

Это был Одноглазый. Он – в их доме, с мамой. Ишинори вспомнил, что такое страх, когда Одноглазый склонился над мамой и рванул в стороны ворот ее кимоно. Во рту пересохло, горло сковало так, что воздух застревал в нем. Ишинори беззвучно кричал, пока мама изо всех сил отбивалась от мерзавца, но не звала на помощь – некого.

Если бы Ишинори был смелее! Если бы в нем было меньше страха и больше решимости! Если бы он был старше и сильнее… Но чем громче кричал и хохотал Одноглазый, тем стремительнее пустело у Ишинори в голове. Он видел перед собой их светлый дом далеко отсюда, тело отца с кровавой раной на спине, мертвых бабушку и дедушку, слышал громовые раскаты, заглушающие его надрывный плач. И темноту тесного сундука он тоже вспомнил и понесся прочь. Сам не понял, как оказался на окраине общины, в курятнике. Птицы встретили его встревоженным кудахтаньем, и Ишинори упал лицом в солому и сжался в комок. Он маленький и слабый, он даже больше не похож на других детей. Все это происходит из-за него, из-за того, что его выбрали. Он один во всем виноват.

Ишинори долго лежал без движения, пока куры не успокоились. Потом тихонько встал и снял со стены серп. Он был острым, должно быть, недавно заточен. Такой острый, что легко оборвет жизнь. Ишинори смотрел, как лунный свет падает на изогнутое лезвие, но стоило только представить, как оно касается кожи, пальцы вмиг ослабли. Ишинори побежал обратно и ворвался в дом, где мать распутывала волосы, сидя на циновке возле столика со свечой.

– Ты поздно вернулся, – сказала она, не осуждая, не беспокоясь. Со временем и она становилась пустым сосудом и все реже улыбалась или пела. Желтоватый колышущийся свет рисовал на ее лице и руках некрасивые тени, похожие на синяки. – Подойди, милый.

Ишинори покорно приблизился. В маминых волосах проблескивали серебряные нити – скоро они с Ишинори снова станут похожи.

– Сделаешь для меня кое-что? – ласково попросила она. Ее руки были тонкими и белокожими, а хрупкие запястья опоясывали темные следы от пальцев. Ишинори видел все по отдельности, но был слишком мал и не сложил в одно поздний визит Одноглазого, следы на ее теле и заплаканные глаза. Он лишь хотел, чтобы мама перестала так смотреть.

– Хорошо, – сказал он. – Что мне сделать?

Он привык слушаться, но где-то в его исковерканном нутре билась мысль, что на эту просьбу нельзя соглашаться. Случится нечто непоправимое, ужасное, если он позволит маме усадить себя спиной к ней и расчесать.

– С тобой все будет хорошо, – говорила она, мягко разделяя пальцами потерявшие цвет волосы. – Мама знает, что надо делать.

Тревога росла, Ишинори заерзал, и тут почувствовал, как его по шее за ухом скользит лезвие и тонкие белые пряди падают на пол. А потом по беззащитной коже влажно проходится тонкая кисть.

– Мама? Что ты делаешь?

– Тихо, мой хороший. Надо совсем немного потерпеть.

Дрожало пламя свечи, дрожал мамин голос. Мягко скользили ворсинки кисти. Ишинори стискивал пальцами колени, стараясь дышать ровно. В животе было до странного жарко, будто в нем что-то взволнованно ворочалось, отзываясь на расцветающий на коже рисунок.

– Вот так, милый, – мама погладила его по голове, – наклонись вперед. Будет немного больно, но ты ведь умеешь терпеть? Потерпи ради меня, хорошо? Совсем чуть-чуть.

Она никогда так не говорила и никогда не делала Ишинори больно. Он прикусил язык до крови, когда что-то раскаленное коснулось шеи возле уха и выше. Ишинори сжался, зажмурился, но терпел. Слезы срывались с ресниц на сжатые кулачки, пока обжигающая боль двигалась по его коже, повторяя линии загадочного рисунка.

– Ты такой молодец, – похвалила мама, закончив. Ишинори не мог заставить себя повернуться, не желал видеть, с каким выражением она сейчас смотрела на него. Вдруг и у нее теперь лицо демона? Тогда Ишинори останется совсем-совсем один. Он потянулся к шее, и пальцы нащупали пылающий болью ожог странной формы.