Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Сора Наумова

– Фу, от него воняет, – услышал он чей-то голос. Повернулся и увидел страшного мужчину с одним глазом, второй был изуродован старой раной. – Зачем вы притащили щенка? Мастер ясно дал понять, что нужны муж и жена.

– Мама? – спросил Ишинори. – Где мама?

– Некогда было выбирать. Они оказали сопротивление, так что удалось забрать только женщину. Но я слышал, она гораздо опытнее мужа.

Одноглазый опустился на корточки перед Ишинори и больно схватил за подбородок. Ишинори задрожал, на глаза навернулись слезы, но от страха он не мог даже заплакать. Бабушка рассказывала, что однажды встретила в лесу дикую собаку, и Ишинори всегда пугался, сколько бы раз ни слышал эту историю. Но сейчас было гораздо страшнее!

– Ладно, на что-нибудь да сгодится. Тянь Е, слушай внимательно.

После Ишинори не смог понять ни слова, они говорили на каком-то диковинном языке, как будто повторяли одно и то же, но тот, второй, кивал и коротко отвечал, а потом поднял Ишинори на руки и снова куда-то понес. Одноглазый продолжал смотреть им вслед.

Так Ишинори оказался в месте, которое называлось общиной бессмертных, а господствовали тут люди, звавшие себя Фудзимикё, хотя вскоре Ишинори узнал, что многие из них, в том числе Мастер, родом из далекой страны. Сколько раз, засыпая, Ишинори молился, чтобы время повернулось вспять, и все их корабли забрал океан, чтобы боги раскрыли толщу воды и поглотили их без следа. Но боги если и умели такое, не захотели слушать ребенка, ведь, попав сюда, он осквернил свою душу. Он стал грязным, и эту грязь ему уже не отмыть.

– Я больше не буду! Пожалуйста, простите! Я больше никогда не буду прятать еду!

Каждое слово сопровождалось ударом палки, и на смуглой спине расцветали багровые кровоподтеки. Всех остальных собрали в доме наказаний, чтобы они усвоили урок. Ишинори сидел на коленях и молча смотрел на то, как кривится лицо мальчишки перед ним. Он плакал и каялся во всем на свете, лишь бы его больше не трогали, но воровство еды наказывалось даже более сурово, чем прочие провинности.

– Несите водяной гроб.

Ишинори сглотнул и сильнее сжал пальцами худые колени. Если он сейчас не выдержит и покажет страх, для него тоже такой найдется. Этого несчастного звали Му́го, он был взрослее Ишинори и среди других детей в общине считался кем-то вроде старшего брата. И они все знали, что он воровал еду не для себя, а для всех, кроме Ишинори. И все молчали – не хотели, чтобы что-то подобное случилось и с ними.

Смелость, какой Муго гордился, не спасла его от водяного гроба. В доме наказаний было много всего, что причиняло боль, но водяной гроб не делал больно, и все же Ишинори до дрожи боялся оказаться внутри узкого ящика, заполненного водой ровно настолько, чтобы не захлебнуться. Один-два суна[17] до крышки, чтобы дышать. Но чем дольше находишься там, тем меньше сил дотягиваться до вожделенного воздуха, да и он быстро кончался. Иногда детей оттуда доставали едва живыми, и больше они не совершали ошибок.

Муго страшно закричал, но крышка опустилась, и какое-то время он пытался выбраться, а потом затих. Все рано или поздно затихают. Ишинори видел это уже много раз.

– Ты, мелкий, – указал на него длинным желтым ногтем один из хозяев. Они хотели, чтобы их так называли. – Иди сюда.

Ишинори подчинился, хотя понятия не имел, в чем провинился. Он делал все, что ему велели, однако иногда наказывали просто так, особенно часто – его.

– Твоя мамаша утром принесла плохие новости Мастеру, так что кому-то придется ответить за ее промах. Давай-давай, смелее. Ты знаешь, что делать.

Ишинори подошел к округлой деревянной подставке на двух ножках, стащил с себя тонкое вылинявшее кимоно и навалился на нее грудью, свесив руки и голову по другую сторону. Успел зажмуриться, прежде чем плеть со свистом рассекла воздух, а потом спину. Сначала похоже на ожог, позже боль менялась, и тогда Ишинори прикусывал губу, чтобы не кричать, и жалел о том, что не может сдержать слезы. Все сидели ровно и неподвижно, глядя на него точно так же, как он смотрел на истязание Муго, тусклыми, равнодушными глазами.

Ночью мама обработает свежие раны, утешит и поцелует. Она давно перестала плакать, и даже когда Ишинори приносили и клали у порога, потому что сам он идти не мог, она молча смывала с него кровь и доставала свои снадобья. И только когда ей становилось слишком грустно, она начинала петь.

– На высокой горе,

Где гнездится рассвет,

Нет ни слез и нет горя

И печали там нет.

На высокой горе

Словно жемчуг роса,

И стохвостые лисы

Стерегут чудеса.

Ишинори слушал ее голос, и все ужасы оставались где-то далеко-далеко, а они с мамой были на горе, куда никому не подняться. Там никто не заставлял его работать и прислуживать, не бил и не ругал. Ишинори хотел домой, но не смел попросить маму об этом, потому что тогда она перестанет петь и все-таки заплачет…

Мы попросим у солнца

Нас туда отвести.

Мой любимый, не бойся

И тоску отпусти…

Их увезли в начале осени, и вот наступала следующая зима. Кажется, Ишинори было пять. Он пока считал года, это еще имело какое-то значение. Наверное, мама делала все правильно, потому что их жалкую каморку сменили на отдельный домик, в нем было место для сна и место для маминой работы. Ишинори всегда знал, что они с папой лечили людей и продавали всякие лекарства, к ним даже приезжали из столицы. Мама, наверное, ждала, что кто-то заметит их исчезновение, но, видимо, столичные быстро нашли себе нового аптекаря. Кого мама могла лечить в общине бессмертных, Ишинори не знал, но вместе с ней работали и другие. У них не было детей, но иногда дети появлялись-таки в общине. С Ишинори на начало зимы их насчитывалось десять, все не местные. Может, своих детей хозяева где-то прятали или их не было вовсе, по крайней мере, Ишинори не встречал ни одного, кто не прислуживал бы и не работал по хозяйству.

Однажды он кормил кур и увидел, как к нему идет Одноглазый. Он