Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

— Прекрасно, — говорит портниха, закалывая последнюю булавку. — Завтра пришлю девочек с готовым. К балу будете блистать, Анастасия Фёдоровна.

Я благодарю её и выскальзываю в коридор. В груди теплеет от мысли, что хотя бы что-то сегодня идёт хорошо. Хотя бы платье сидит как влитое, и муж не рвёт меня на части за отсутствие, и есть ещё час до ужина, который можно потратить с пользой.

Мастерская. Надо проверить картину.

Я почти бегу по коридору, представляя, как сейчас отодвину испорченные холсты и увижу своё полотно. Сухое? Хотя вряд ли, рано. Но может быть, уже завтра можно будет везти его к отцу? А если краска всё ещё не схватилась, можно попробовать поставить холст поближе к печи…

Дверь в мастерскую приоткрыта. Изнутри доносится тихое шуршание, и я замираю на пороге, вцепившись в дверной косяк.

Меланья стоит на коленях перед грудой испорченных холстов. Вокруг неё разложены картины Сергея — кривые натюрморты и неудавшиеся пейзажи. Она сортирует их, откладывая одни в сторону, а другие — в большую кучу, видимо, мусора. Сейчас в руках у неё — моя картина.

Сердце падает в пятки.

— Что ты делаешь?

Меланья вздрагивает, оборачивается. Лицо у неё странное: растерянное, испуганное и одновременно восторженное. Она прижимает холст к груди, будто боится уронить.

— Барыня… — шепчет она. — Я… Сергей Дмитриевич велел прибраться в мастерской. Сказал, что здесь бардак, что старые работы только место занимают, а ему нужно чистое пространство для новых идей. Я и подумала: пока его нет, пока барин не зовёт, разберу тихонько…

Она замолкает и снова смотрит на картину. Я делаю шаг вперёд.

— Я её спрячу, — говорю я торопливо. — Ты только никому…

— Барыня, — перебивает она меня, и голос у неё дрожит. — Это что ж такое?

— Картина. Я же говорила, я учусь рисовать…

— Да нет же, — Меланья мотает головой. — Вы не понимаете. Я как на неё посмотрела, так… так…

Она судорожно сглатывает и вдруг начинает плакать. Беззвучно, но слёзы текут по щекам крупными градинами и падают на край холста.

— Меланья! — я подхожу к ней и присаживаюсь рядом. — Что с тобой? Что случилось?

Глава 38

Константин

Я сижу в небольшом кабинете при заводе. Если можно назвать так комнатушку с облезлыми стенами, поддувающим окном, затянутым ледяными узорами, и письменным столом, который скрипит от любого прикосновения. Передо мной стопка бумаг: реестры, счета, накладные.

Завод гудит. Точнее, должен гудеть, но вместо ровного рабочего шума я слышу лишь редкие удары молота в кузнечном цеху и вялое шарканье ног. Сегодня здесь тише, чем должно быть.

Масленица.

Половина рабочих просто не вышла. Кто-то празднует с семьёй, кто-то заливает в себя всё, что горит, а кто-то лежит пластом после вчерашнего. Я знал, что покупаю завод с дурной славой и расхлябанной дисциплиной, но одно дело — знать, а другое — видеть своими глазами.

Поднимаюсь из-за стола, накидываю китель и выхожу в цех.

Зрелище удручающее. В пролёте, где должны стоять рядами станки, — полутьма и холод. Окна затянуты грязью и копотью, сквозь них едва пробивается зимний свет. У дальней стены двое рабочих вяло перебирают жестяные листы, ещё один, привалившись к станине, спит с открытым ртом. От него разит перегаром так, что чувствуется за пять шагов.

— Подъём, — командую я громко.

Спящий дёргается, просыпается, мутными глазами обводит цех и, увидев меня, пытается встать навытяжку. Получается плохо — его качает как пьяного матроса на палубе. Хотя он и есть пьяный.

— Все сюда, — приказываю я. — Живо.

Собираются неохотно. Кто-то вылезает из-за станка, кто-то спускается с лесов у дальней стены, кто-то вытирает руки о промасленную ветошь. Я считаю по головам. Из тридцати работников на месте от силы двенадцать. Половина из них явно пила вчера, а может, и сегодня с утра. У одного под глазом наливается синяк — видимо, масленичные гулянья перешли в кулачные бои. У другого трясутся руки, и он прячет их за спину.

Я молчу. Даю им время осознать, что происходит. В армии этот приём работал безотказно: тишина давит сильнее, чем самый громкий окрик.

Наконец, когда последний из присутствующих перестаёт переминаться с ноги на ногу и замирает в тревожном ожидании, я начинаю говорить.

— С сегодняшнего дня правила меняются.

Голос звучит ровно, почти спокойно. Но в этом спокойствии сталь, которую бывшие мои подчинённые знали хорошо, а эти узнают сейчас.

— Все, кто пьян, не имеют права находиться на территории завода. Жалование за сегодняшний день и за вчерашний, если вы вчера тоже изволили праздновать вместо работы, выплачено не будет.

По толпе прокатывается ропот. Кто-то вскидывается, открывает рот, чтобы возмутиться, но я поднимаю руку, и ропот стихает.

— Три прогула в месяц, — продолжаю я, чеканя каждое слово, — и вы ищете работу в другом месте. Это не угроза, а ваша новая реальность. Мне нужны люди, которые работают, а не те, кто просыпается к обеду и не помнит, что делал вчера.

Вперёд выступает мужик с синяком — видимо, самый смелый или глупый.

— Ваша светлость, так ведь Масленица же! Праздник!

И что, обязательно нажираться до такого состояния? — хочется сказать мне, но вслух я говорю другое.

— Праздновать я вам запретить не могу. Каждый сам волен распоряжаться своей жизнью и здоровьем. Пейте после работы, если у вас есть на это силы и вы в состоянии прийти утром и взяться за дело. Я запрещаю вам быть пьяными на моей территории. Что вы делаете за её пределами — не моё дело.

Мужик замолкает. Остальные переглядываются, кто-то хмуро кивает, кто-то отводит взгляд. Вижу, что они недовольны, но мне плевать. Я не нянька и не благотворитель. Я человек, который вложил деньги в этот завод и намерен получить с них прибыль.

— Те, кто в состоянии работать, остаются. Остальным — домой. И помните: у вас осталось два прогула. У меня хорошая память, я никого из вас не забуду в конце месяца.

Пятеро уходят, понурив головы. Остаются семеро — невеликое войско для штурма проблем, которые мне предстоит решить.

Я подзываю старшего из них — сухого, жилистого мужика лет пятидесяти с умными, цепкими глазами. Он, кажется, меньше других пострадал от масленичных возлияний и держится трезво.

— Как зовут?

— Потап, ваша светлость.

— Показывай оборудование, Потап.

Мы идём по цеху, и с каждым шагом моё настроение портится всё сильнее.

Завод старый, это я знал. Оборудование ветхое — тоже знал. Но то, что я вижу сейчас, хуже любых ожиданий.

Первый станок — прокатный, для жестяных листов. Массивная станина, чугунные валы, которые должны ровно и плавно обжимать металл, превращая заготовки в