Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

— Ваша светлость, я… я сделаю всё, что смогу…

— Вот и славно, — я отступаю. — Жду груз не позже чем через месяц. Если его не будет, я начну действовать. Всего доброго.

Он подскакивает со стула, кланяется — уже не суетливо, а испуганно, — и вылетает за дверь. Я остаюсь один.

Сажусь за стол и тяжело выдыхаю. Пальцы сами собой тянутся к виску, растирают начинающую пульсировать жилку.

На самом деле у меня в распоряжении нет второй части суммы для него, так что в каком-то смысле несчастье, приключившееся с его людьми мне на руку.

При условии, конечно, что несчастье действительно было и он вообще собирал груз. Надо будет выяснить это и, если погибшие действительно есть, чем-нибудь помочь.

Я не вчера родился и прекрасно понимаю, что мои деньги он легко мог спустить на свои нужды, даже не собираясь отправлять мне материалы. Ещё и вторую часть наглости хватило просить.

Нет, с этим человеком работать — себе дороже.

Надо писать письма. Нужны новые связи, новые поставщики. Следует поговорить с друзьями, возможно, у кого-то найдутся надёжные люди, которые смогут заменить этих сомнительных просителей.

Я достаю чистый лист, макаю перо в чернила — и на мгновение замираю.

Когда-то отец сидел за таким же столом, вот так же склоняясь над бумагами, а я малой пробирался в его кабинет без спроса. Садился в угол и смотрел, затаив дыхание. Отец делал вид, что не замечает, но я знал: он знает. Иногда отец отрывался от бумаг, подмигивал мне и возвращался к работе.

У отца тоже был завод. Кажется, стекольный. Или суконный — не помню точно. В те годы я не успел глубоко погрузиться в его дела, а потом уехал учиться в Петербург. Когда отец умер, я был далеко, шла война. Дела перешли к Сергею, но мой брат слишком несерьёзно отнёсся к наследию отца, и теперь от него остались разрозненные крупицы, из которых мне нужно составить фактически, военную карту.

Всё это займёт не один день, да и отец всегда говорил, чем кручиниться над старым, лучше задуматься о новом.

И вот я здесь. На своём заводе. Делаю то же, что когда-то делал он.

Пусть всё идёт не так гладко, как хотелось бы. Пусть половина рабочих пьёт, а оборудование разваливается, и поставщики темнят. Я справлюсь.

Как говорили в армии: трудности закаляют характер. А он у меня, слава богу, есть.

Обмакиваю перо, чтобы вывести первую строчку письма старому другу Звягинцеву, который сейчас служит в Петербурге, но не успеваю коснуться бумаги. Дверь открывается без стука.

Я поднимаю голову. На пороге стоит человек.

Невысокий, худощавый, в приличном, но неброском сюртуке. Лицо узкое, с острым подбородком и глубоко посаженными глазами. Держится он спокойно, даже слишком спокойно для человека, который вошёл в кабинет без приглашения.

— Константин Дмитриевич Градов? — спрашивает он, и его голос звучит сухо, по-деловому.

— Допустим. А вы, простите…

— Моё имя вам ничего не скажет, — он достаёт из внутреннего кармана пачку бумаг и кладёт на стол передо мной. — А вот это, полагаю, скажет.

Я опускаю взгляд на бумаги. Они старые, пожелтевшие, с потёртыми краями. Но печать на них знакомая, подпись тоже.

Внутри что-то холодно сжимается.

Нехорошее предчувствие, которое крадётся из темноты, подбираясь всё ближе. Я поднимаю взгляд на незнакомца, но тот лишь спокойно ждёт, сложив руки перед собой.

— Что это?

— Долговые обязательства, — говорит он, и каждое слово падает, как камень в тихую воду. — Вашего покойного отца.

Я смотрю на бумаги. На знакомый размашистый почерк. На дату — почти двадцатилетней давности. На сумму, от которой хочется прочистить горло.

Это какая-то ошибка?

Обман?

Или у идеального отца, который никогда не ошибался, всегда знал, что делать, и научил меня всему, тоже были свои тайны.

Одна из которых сейчас лежит передо мной.

Глава 39

— Не знаю, — шепчет Меланья, шмыгая носом. — Я как взглянула, так, будто на кухне очутилась. У матушки. Будто я снова маленькая, а она блины печёт. Запах этот, масло топлёное, дымок… Я сейчас слюной захлебнусь, вот ей-богу, — она нервно смеётся сквозь слёзы. — Стою тут, как дура, а пахнет-то краской и скипидаром, а не блинами. Как это возможно?

Смотрю на неё и чувствую, как по спине пробегает холодок.

— Ты почувствовала запах?

— Да, и так отчётливо, будто сама оказалась у печки.

Я вспоминаю, что когда писала, на мгновение услышала запах блинов. Подумала, что показалось, просто воображение разыгралось. А Меланье… тоже показалось?

Легонько поглаживаю её по плечу, желая утешить, и всматриваюсь в свою работу. Повар у печи, Глебка с дровами, сковорода с подлетающим блином. Ничего особенного. Обычная бытовая сценка. И запаха блинов я тоже не чувствую.

Наверное, просто Меланья впервые увидела такую реалистичную и в то же время бытовую картину, вот и вспомнила детство, расчувствовалась. Здесь же нет телевизора или интернета с картинками, люди не привыкли к тому, что в любой момент могут посмотреть на что угодно. Поэтому картины и ценятся. И, возможно, вызывают больше эмоций, чем в нашем времени.

— Картину надо перепрятать, — говорю я, когда служанка уже почти успокоилась. — Нельзя, чтобы кто-то увидел её раньше времени.

— Давайте за стол спрячу?

— Только осторожно, краска пока не высохла, — предупреждаю я.

— Так высохла уже, я же трогала, — округляет глаза Меланья.

Проглатываю ругательства из-за того, что она так могла испортить работу, и только потом осознаю смысл сказанного. Я подношу руку к холсту, осторожно и невесомо касаюсь его пальцами. Краска сухая. Совершенно сухая, хотя прошло всего ничего! Масло так быстро не сохнет. Оно должно сохнуть день, два, три — в зависимости от толщины слоя, влажности и температуры.

Почему? Это из-за того, что я использовала самодельные краски?

— Ничего не понимаю, — бормочу я.

Провожу пальцем по краю, убеждаясь в том, что мне не показалось.

Ладно, так даже лучше! Мне нужно закончить, нанести последние штрихи и мелкие детали. Подрумянить бок блина, добавить пузырьки масла, блики кое-где, прорисовать ресницы. Сердце замирает от предвкушения, и я перестаю ломать голову над тем, почему так быстро высохла краска.

Когда заканчиваю, удостаиваюсь ещё одного восхищённого взгляда от Меланьи. Мы перепрятываем картину и уходим. Как раз зовут к ужину.

День был насыщенный, полон эмоций и событий, но всё же я довольна. Чувствую, что двигаюсь в правильном направлении.

Утро начинается мирно и спокойно, словно не было вчерашнего нападения и угроз от Григория. Я привыкаю к этой жизни в чужом теле и уже меньше волнуюсь, веду себя естественно. Если не считать того, что я чуть не выдаю себя, подавившись чаем, когда Константин за завтраком спрашивает, в какой церкви я