СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

— Полевая почта пятьдесят одна тысяча двести сорок шесть, — произнесла Елена Сергеевна ровно. — Литер «Б».

Я повторил про себя. Дважды.

— Запомнили?

— Запомнил.

— Проверим. — Синеглазка чуть склонила голову набок. — Помните, я вам однажды сказала: когда жизнь кладёт мужчину на лопатки, он готов пообещать многое. А стоит подняться — картина другая. Вы сейчас, смотрю, вполне на ногах. И всё равно спрашиваете.

Мы посмотрели друг на друга. Секунды три, не больше. Скворцова первая отвела взгляд. Поправила прядь.

— Вам ехать пора, товарищ старший лейтенант, — сказала она.

— Пора, — согласился я.

— Поезжайте. Была очень рада увидеть вас в добром здравии.

Елена Сергеевна развернулась и пошла обратно к палаткам. Быстро, не оглядываясь, тем самым шагом, каким ходят по двору медсанбата, — деловито, не глядя под ноги, потому что каждую доску тут уже выучила.

Я смотрел ей вслед и думал об одной поганой вещи.

Шестнадцатого апреля Первый Белорусский пойдёт на Зееловские высоты. Всё, что стоит сейчас на этом берегу, потащат туда. И медсанбаты тоже. И роты медусиления. Никто об этом ещё не знает. А я знаю. Боженька, если ты есть, пусть со Скворцовой всё будет хорошо. Пожалуйста.

— Старлей! — рявкнул Карась из кабины. — До вечера стоять будем?

— Иду.

Я ухватился за борт, перемахнул в кузов.

Зотов уже сидел на своём месте, Светлов пристроился напротив. Курт — справа, у кабины. Раабе — слева, конец верёвки на стойке. Вот она, моя реальность на сейчас.

Ефрейтор завёл мотор. Полуторка дёрнулась, тяжело выбралась из колеи и покатила со двора.

Ефрейтор вёл машину аккуратно, объезжая колеи, разбитые санитарными фургонами в кашу. Мимо проплыли палатки под сетями, штабеля с ящиками, часовой у ворот, который проводил нас равнодушным взглядом.

Синеглазки нигде не было видно. Она ушла.

Я устроился у левого борта, ближе к заднику. Отсюда просматривалась дорога и кусок мартовского, хмурого неба. Больше ничего. А мне сейчас именно это и требовалось. Смотреть в пустоту и ни о чём не думать.

На развилке за мостом ефрейтор ушёл вправо, как ему и посоветовали санитарные водилы. Мол, крюк небольшой, зато без колонн.

Дорога сразу изменилась.

Большак, по которому мы двигались до этого, был разбит, но укатан тысячами колёс. А тут началась колея между полями. Мёрзлые гребни, ямы под ледяной коркой, весенняя грязь по ступицу.

По сторонам потянулись фольварки.

Немецкое поместье — штука обстоятельная. Господский дом под черепицей, вокруг мощёный двор, по трём сторонам каменные службы: конюшня, коровник, амбар с воротами в два человеческих роста. Рядом кирпичная водокачка. Чуть в стороне, вдоль дороги, — ряд одинаковых домов на две семьи каждый, для батраков. Живая изгородь, подстриженная будто по линейке. Между постройками — бетонные дорожки, чтобы, не приведи господь, хозяйский сапог не ступил в грязь.

Строили на века, с расчётом, что так будет всегда. Оно, может, и было бы. Просто не стоило лезть к нам со своими завоевательскими амбициями.

Теперь всё стояло пустое. Ворота нараспашку, окна выбиты, во дворах ни скотины, ни птицы — угнали при эвакуации, вместе с людьми, инвентарём и всем, что можно погрузить на подводу. Только на одном фольварке под навесом сиротливо торчал новенький плуг. Его увезти не успели.

Между этими имениями дорога и вилась. Хозяйственная, наезженная подводами, сделанная для того, чтобы возить с поля во двор картофель и рожь. Для полуторки, гружённой бумагами и людьми, она подходила примерно никак.

— Держитесь, товарищи командиры! — крикнул ефрейтор в окошко. — Километров восемь такого добра, потом снова на большак выйдем!

Восемь километров. Ну и ладно. Всяко лучше, чем стоять в кювете и пропускать очередную колонну. Только вот трясти начало так, что зубы клацали. Мешки поехали, ящики закачались. Зотов вцепился в ближайший штабель и старался его удерживать с таким видом, будто там лежит не немецкая бухгалтерия, а государственное знамя.

Светлов сидел напротив, привалившись к дуге, смотрел в одну точку.

Комсомолец после медсанбата не сказал мне ни слова. Ни единого. И это, чего уж скрывать, беспокоило куда сильнее, чем если бы он высказался. Молчащий Митя — это Митя, который что-то анализирует.

Ну и чёрт с ним. Разберёмся в Ландсберге.

Я покосился на пленных.

Курт после нашей беседы изменился в лучшую сторону. Голову всё ещё держал опущенной, чтобы не встречаться взглядом с Раабе, но при этом выглядел более спокойным. В этом его спокойствии читалось то самое облегчение человека, который наконец выговорился и переложил свою ношу на чужие плечи.

Раабе сидел ровно, глядя перед собой, на кочках его почти не мотало. Умудрялся держать равновесие.

Тренированный. Сволочь.

Между ними, в проходе, чуть правее, стояли несколько ящиков. Друг на друге, столбиком. Я вдруг подумал — ну чисто граница, разделяющая двух немцев.

Потом мои мысли снова вернулись к Скворцовой.

Полевая почта пятьдесят одна тысяча двести сорок шесть, литер «Б». Хорошо, адресат известен. Только что дальше? Письмо напишу? «Здравствуйте, Елена Сергеевна, у нас всё хорошо, погода мартовская, вчера ходили за Одер, потеряли парня двадцать четвёртого года рождения»?

Хотя… Можно, к примеру, поинтересоваться, как её дела… Подумал и тут же мысленно обозвал себя идиотом. Спрашивать у военврача, которая находится на передовой, про дела — Волков, ты кретин.

Полуторку швырнуло, я стукнулся затылком о дугу, зашипел сквозь зубы.

— Отец! — перекрывая гул и шум, раздался из кабины громкий Мишкин голос. — Ты специально ямы ищешь?

— Никак нет, товарищ капитан! Тут вся дорога одна сплошная яма, искать не надо! — весело крикнул в ответ ефрейтор.

Зотов поймал сползающий мешок, водрузил его обратно. Потом посмотрел на пломбу, удовлетворённо кивнул.

Мы проехали километра три. Потом дорога нырнула вниз, к какому-то ручью, и ефрейтор не успел притормозить.

Полуторку кинуло сначала вправо, потом резко влево. Кузов подпрыгнул целиком, весь разом, и на мгновение я перестал чувствовать под собой настил.

Всё, что находилось внутри, взлетело. Реально.

Мешки. Ящики. Люди.

Зотов кинулся ловить груз — он для него дороже собственной жизни. Светлова приложило о дугу, и он громко выматерился. Мат в устах комсомольца прозвучал так органично, что даже удивительно. Меня самого кинуло вперёд, еле успел ухватиться за борт.

Раабе тоже полетел через кузов.

Первую долю секунды я видел ровно то, что и должен был увидеть. Человека, которого