Точка - Алексей Сергеевич Жарков

Это было странное чувство, в котором хотелось разобраться подробнее, но не сейчас. «Сейчас нет времени. Еще рано. Сейчас я должен спрятаться», подумал Икар, и заполз в вентиляционное отверстие.

8

Время тянулось незаметно, от стены исходил гул и странный структурированный звук искусственного происхождения, который Икар не мог понять. Он не мог понять язык, не мог понять даже, что это была человеческая речь. Он сидел в темноте, рассматривая своим единственным глазом лежащее внизу тело. Тело выглядело голым и как будто туманным, с расплывающимися руками, ногами, почти невидимыми ушами, но с яркой четкой головой и грудной частью. Внутри билось сердце.

И больше ничего не было.

Только Икар и это тело.

И неожиданно проснувшийся голод.

Икар выполз из своего убежища, спустился к полу, цепляясь по стенам, подобрался к лежащему там телу, и присосался к нему со стороны спины. Кровь была горячей и вкусной. Густой, насыщенной, сытной. Наевшись, Икар вернулся в своё вентиляционное отверстие, и снова уставился на лежащее перед ним тело. В голове вертелись обрывки задания. Они становились всё короче и растрёпанней. Ему показалось, что разум его как будто остывает, упрощается. Выданная задача странным образом теряет смысл и ровные очертания. Сами понятия, участвующие в определении задачи теряют рамки определений, значения их размываются. Что же он там должен сделать?

«Следить за безопасностью тела. Обеспечить сохранность. Что-то про дверь. Но что такое дверь? Что значит выжить? Какого тела? Разве с тем, что внизу что-то не так?»

Икар закрыл глаз и захотел погрузиться в приятное сытое забвение. Однако, странные задачи кололи разум своей неопределенностью. Невнятностью сути. От них хотелось избавиться, но это никак не удавалось. Словно были они прописаны в голове при рождении. Глубоко внутри, в исходной материи, породившей его существование. Словно они не принадлежали ему, и принадлежали ему одновременно. Придавали его бытию какой-то странный смысл.

Икар открыл глаз.

Захотел есть.

Спустился к телу.

Поел.

Вернулся.

И так много раз.

Долго.

Иногда ему грезился какой-то странный, непонятный мир: невиданные существа, невероятные пространства, невозможные, необъяснимые события – всё из другой, потусторонней реальности, как будто из чужой, забытой жизни. Одновременно он и не он, знакомое и в то же время незнакомое. Суть этих событий он не мог понять, ничего из этого не существовало в его мире из черной, ограниченной Вселенной с телом, расположенным в её центре. И всё же существовало где-то еще, как будто мир был шире, чем тот, каким он его знал, намного разнообразней и интересней, и вселенней. И странные слова-образы вертелись перед ним: Хити, Гронш, Сантьяго, Энсемьпятьтриноля, Иван, Энджи, Отец, Небо.

Открыл глаз.

Поел.

Вернулся.

И так много раз, пока наконец, после очередного кормления, забравшись на свое привычное место в вентиляционном отверстии, он не понял, что тело внизу – это Кормилец.

И это тело – единственное, что не утратило смысла, как всё прочее содержание реальности, транслируемое ему единственным глазом, и которое теперь превратилось в набор неопределённых абстрактных форм и неведомых сущностей. Лишь тело в центре темного замкнутого мира, не вызывало никаких сомнений – его Кормилец. Он светился немеркнущим светом, иногда чуть слабее, иногда чуть ярче. И больше не было в этом мире ничего. Лишь оболочка его испускала глухие, порой весьма замысловатые вибрации. Они то стихали, то разгорались, взрываясь гулом, глухим и глубоким, словно наполнявшим собой всё пространство. Икар решил, что это оболочка мира отзывалась таким образом, таким каким-то странным образом, на существование самого Икара. Но это никак его не волновало.

И не волновало бы дальше, но сотрясения эти становились всё сильней, вибрации проникали всё грубее и неприятней, и в один случайный миг, сделались настолько сильными, что обычный свет Кормильца померк, уступив место яркой вспышке, ненадолго ослепившей Икара.

Все стало черным, страшным, неприятным, опасным и непривычным. Икар испугался. Он ничего не видел, пока глаз его не адаптировался к новому свету. А когда снова прозрел, его охватил настоящий ужас – количество тел в его мире увеличилось. Теперь это был не один лишь Кормилец, вокруг него были другие, похожие на него. И как будто этого оказалось недостаточно, чтобы напугать его, тела эти не только существовали, они еще и двигались. Двигались и шумели, стояли на ногах, шевелили руками, перемещались, и использовали предметы, казавшиеся прежде неотъемлемой частью мира, застывшего в своей первозданности. Они прикасались к телу Кормильца, которое теперь лежало не на полу, а на приподнятой над полом поверхности, на кушетке.

Пришельцы. Они склонились над телом. Икар присмотрелся, они обнажили спину Кормильца и сделали в ней надрез. Собираются причинить ему вред или наоборот, пришли, чтобы воскресить? Отвернув кожу вдоль позвоночника, они прикрепили что-то к обнажившимся за ней костям. Икар почувствовал, каким-то образом, какой-то связью, осознать которую он был не в состоянии, что касается это не только Кормильца, но и конкретно его самого, Икара, его настоящего существования. Пришельцев несколько, они большие, и залезли Кормильцу в самое тело, прямо в том месте, где сам Икар получал энергию и утолял свой голод. Неужели они собираются отобрать еду, его еду, забрать её у Икара. Он моргнул, глаз намок, по телу пошла дрожь. Если пришельцы заберут еду, Икар умрёт.

Он сформировал три внешних отростка, и направил к пришельцам. По одному на каждого. Довольно быстро отростки их всех обезвредили, оставив тело Кормильца лежать среди них, торжественно возвышаясь на кушетке с прицепленным к позвоночнику сверкающим предметом. Икар выполз из норы, поднялся на тело Кормильца, очистил его от всего чужого, бережно закрыл рану на спине, аккуратно уложив кожу на прежнее место, прижал её, пригрел своим небольшим заботливым телом, и вернулся в родное вентиляционное отверстие. Смотреть и ждать, ждать и жить, пока вновь не проснётся голод, так крепко и явно связывающий его с Кормильцем. Кормилец был всем, он давал еду. Созерцать Кормильца, питаясь от него – вот в чем состоит жизнь. Понятная, простая и чистая. Праведная жизнь Икара.

И как было бы хорошо, если бы такая жизнь продолжалась вечно, но мир вокруг уже изменился, мир теперь был залит совершенно другим светом, не тихим и теплым внутренним, исходившим из невидимых глубин Кормильца, но холодным и ярким, его разливали стены, в одной из которых темнело сейчас непонятное мрачное отверстие. Пришельцы появились оттуда. Это тревожило Икара, мир перестал быть закрытым и замкнутым, ограниченным пространством, а стал