Точка - Алексей Сергеевич Жарков

любого другого существа в этом зале, не стоит совершенно ничего по сравнению с его собственной. Своя жизнь для эумпиота всегда дороже любой другой. А вдруг они, эти чудовища из круга времени, не такие. А они, наверняка, не такие. Другие, чужие, непонятные, и ничего этого не понимают! Кому-то из них придёт в голову желание отомстить, расквитаться за прошлое… и тогда… почти все они сильнее, ловчее, страшнее даже самого бравого и боевого из эумпиотов… что тогда?

Замерли синие глаза – цвет опасности, цвет смерти и зла, синяя накидка распахнулась, и Сантиаго увидел то, что никак нельзя было вообразить, глядя на спокойное, серое лицо соони. Тело его состояло из множества постоянно перетекавших друг в друга мутных желейных сгустков. Без накидки они словно смутившись, замерли на мгновение, и стали расползаться, открывая что-то, что обычно скрывалось под их защитой. Что-то тёмное копошилось под ними, и тут же черные цепные нити скользнули к лицу Сантиаго, сверкнули шипами, мелькнуло ушастое лицо соони, сморщенное, сдавленное, чужое. Неразборчивое. А что, если сам он больше не в состоянии контролировать эти острые, цепкие нити, они же растерзают Сантиаго, прошьют насквозь, сделают больно, смертельно больно, убьют. И никто не успеет помочь, не успеет их остановить. Извините, извините, я выполнял приказ, вы сами просили. Смерть – необратимое состояние. Многие повреждения тела – тоже. Глупость. Ваша. Зачем же вот так…

Сантиаго сам не понял, и не мог потом вспомнить, как обнаружил себя не на вершине одной из горок, а внутри ямки между ними, прижавшимся спиной к вогнутому полу, брюхом наверх, с ногами, сложенными над ним наподобие защитного панциря. Одежда местами разорвана, сынгуари сполз на глаза, жгутики ноют от неведомо как полученных ушибов, глаза щиплет.

– Поднимайтесь, Сантиаго, и прикройте мандибулы, – голос Вылнаагуо возник откуда-то сверху и показался резче обычного.

Сантиаго стало стыдно.

– Отличный урок, каково? Вы должны согласиться, просто обязаны. Ведь не произошло ничего ужасного, и, тем не менее, вы испытали настоящий страх, я бы даже назвал это ужасом. Поправьте сынгуари, и вот здесь у вас задралось. Не волнуйтесь вы так, всё в порядке. Вы отлично себя проявили. Отличный страх. Запомните это чувство, со временем вы сможете сформулировать для себя и эмоции, которые оно вызывает, и сможете передать их другим. Личный опыт, уважаемый Сантиаго, имеет огромное, архиважное значение.

Сантиаго не отвечал, хоботок не слушался, он был потрясен. Приходил в себя.

– Однако, – продолжил Вылнаагуо, – вам следует тренировать свои эмоции. К тому же, о них не надо говорить, их надо выражать, подбирая яркие слова и сопровождая языком тела, движения и эволюции которого, должны подкреплять вашу речь, и чтобы это было вам проще, эмоции должны иметь под собой настоящие переживания. Такие… вроде того, что случилось с вами сейчас. Тогда они будут звучать у вас ярче, выражение станет сильнее и убедительней. И если вы и дальше будете его совершенствовать, то как следует освоите этот навык, и можете тогда переходить к тому, чтобы как Фралнаталуо, или даже лучше, чем он, вызывать подобные эмоции у других эумпиотов, делая это с помощью безобидных на первый взгляд слов. Потому что тогда вы будете в совершенстве понимать эмоциональный смысл этих слов и силу их применения. Это великое искусство, и вам еще многому предстоит научиться, надеюсь, вам помогут наши уроки, это долгий путь, уважаемый Сантиаго, очень долгий. Но интересный. И местами сложный, волнительный, беспокойный путь, но только таким он может быть – только пропустив всё через себя, и поняв, как и отчего работают эмоции, вы сможете узнать, каким образом можно запустить похожее движение чувств у других.

Настороженно поглядывая в сторону принявшего свой обычный вид соони, Сантиаго поправил одежду, проверил целость своих внешних органов, скрытых под ней. Его еще немного трясло, жгутики и хоботок еще не слушались его полностью, то поднимались, то вздрагивали, и цвет глаз менялся произвольно. Но он уже чувствовал, что волнение проходит, уступая место привычной трезвости мысли и осознанию важности и фундаментальной ценности только что приобретенного опыта.

– Хочу выразить вам благодарность за прекрасный урок, – старательно произнёс Сантиаго.

– Что же вам мешает, выражайте.

Сантиаго присел на передних ногах, и, выпучив сложные глаза, несколько раз качнулся в стороны.

– Неплохо, уважаемый Сантиаго, – Вылнаагуо ответил разведением в стороны жгутиков. – Впрочем, если я правильно понял язык вашего тела, хоть вы и прячете его под столь элегантной одеждой, вас всё же беспокоят какие-то сомнения. С чем они связаны?

– Беспокоят, – согласился Сантиаго, бросая последний косой взгляд на соони, – причем вполне обоснованные, как мне кажется. Хотел вас спросить об этом сразу, но…

– Слушаю.

Сантиаго занял место на горке, привстал, присел, устроился, и, убедившись в том, что всё осталось на своих местах, мир не рухнул, сам он цел, и как будто даже стал сильнее, сказал:

– К сожалению, я не так хорошо знаком с традициями управления и политической жизнью, однако всем известно, что некоторая часть выразителей уважаемого общего многоголосья имеют лоббистов. Не может ли оказаться так, что Фралнатало обладает такой сокрушительной убедительностью именно благодаря присутствию в нём лоббиста?

– Вовсе нет, дорогой Сантиаго, – развеселился Вылнаагуо, – лоббисты, как мне известно, хоть и имеют некоторый контроль над разумом своего носителя, управляют им лишь отчасти, обычно лишь содержанием мысли, а вовсе не навыками её выражения. В этом и заключается смысл лоббизма: найти подходящего выразителя, так сказать художника слова, чтобы тот донёс идеи своего заказчика как можно более эффективно, красочно, достоверно и убедительно. Мастерство выражения не заслуга лоббистов, – Вылнаагуо неожиданно замолчал, и, немного подумав, добавил. – А вот без них… знаете… Большинство картин не содержит никакой мысли, они просто красиво нарисованы.

Сантиаго нахмурился:

– Это, разумеется, понятно, но все равно выглядит достаточно странно… странно, как это работает…

– Почему же, совсем ничего странного, – потоптавшись, Вылнаагуо сменил положение. – Хотя, возможно, вы и правы, уважаемый Сантиаго, многие традиции выглядят странно. Однако мы видим, что уже много лет они весьма эффективны, даже несмотря на всю хитрость и силу наших оппонентов, – он обернулся, высматривая кого-то среди семнадцати свидетелей истории, и, найдя его, сделал жест Сантиаго, – видите?

– Да…

Они оба уставились на Икара.

– Так было со всеми до пожирателей, столь сильно вас напугавших, и после них будет так же. Мы преодолеваем трудности и становимся сильнее. Именно эта способность эумпиотов и делает нас исключительным народом во Вселенной.

Сантиаго снова нахмурился, но, стараясь на этот раз скрыть эмоции, совладал с непослушным хоботком и промолчал.