Точка - Алексей Сергеевич Жарков

уточнял, какие именно, упирая больше на то, что Эстиэма всегда была открытой для сотрудничества самых разных видов, и что это одна из традиций, приведших нас к процветанию, и что от этого мы всегда только выигрывали… что бы ни происходило, кажется, и он акцентировал внимание уважаемого многоголосия на том, что пожиратели… к-хм… хорошие.

– Хорошие? – поднял простые глаза Вылнаагуо, поняв, что Сантиаго закончил.

– Да, он использовал именно это слово, хотя звучит слишком просто, по-детски, но именно «хорошими» он их и называл.

– Вот видите, дорогой Сантиаго, – немного подумав, энергично произнёс Вылнаагуо, – какое мастерство!

– Мастерство?!

– Да, он обратился к детским воспоминаниям слушателя и сделал это стремительно, лаконично, так, чтобы все обратили на это внимание, задавшись именно таким вопросом – хорошие, неужели, так просто? Просто, они хорошие. И это словно сделало всех остальных как будто плохими, только потому, что они уже взрослые, со своими сложными взрослыми слабостями, пережитками, и временем, за которое невозможно было не испачкаться. А эти – хорошие, почувствуйте, хорошие, словно дети, они будто невинные отпрыски, едва выбравшиеся из личинок. Вот в чем мастерство, уважаемый Сантиаго, вы же понимаете? Не назвать поименно все свои эмоции, которые стараешься передать слушателю, а найти такое подходящее слово, которое вызовет эти эмоции у него самостоятельно. Гениально, это будут уже его эмоции, так сказать, родные, собственные, и отношение к ним у всякого эумпиота станет принципиально другим. Понимаете?

– Да, – задумчиво произнес Сантиаго.

– Видите, все ваши сложные и долгие аргументы он разбил одним единственным словом. Этому следует долго учиться, поэтому предлагаю приступить немедленно, и начать с того, как вы выражали то, что произносили. Давайте в качестве примера возьмем вашу фразу: «именно пожиратели несут ответственность за исчезновение множества звёздных систем, звездных скоплений и даже целых галактик». При этом вы зачернили большие глаза, жгутики развели в стороны и, чуть отступив, присели. Характерная оборонительная стойка одного первобытного эумпиота в поединке с другим первобытным эумпиотом. Это говорит, что вы возмущены и озлоблены, и приготовились к отчаянной защите.

– Именно так, – подтвердил Сантиаго.

– Замечательно, – произнёс Вылнаагуо, – но категорически неверно. Ваш выбор при поиске соответствующих выражений опасности, о которой вы говорите, необходимо было остановить не на самом страхе, а пойти дальше – взять эмоцию, вызванную страхом. Вы там еще говорили, помнится, про другие опасности, так почему бы вам было не снабдить их описание выражением эмоции, вызванной произведенными этими опасностями страхом, да и подкрепить её для полноты произведения чем-то личным, трогательным? Ваше выражение звучало бы убедительней, представьте, если бы вместо возмущения действиями этих ваших пожирателей вы бы показали всем ваш страх перед ними. Причем страх как можно более сильный, эмоциональный, и одновременно понятный. Так, в самой речи вам стоило бы вспомнить, например, миокталанских паразитов или страх болезни дня «Д», во время которой разум проживает целую вечность, или хотя бы образ древнего хищника мучи вспомнить, которым пугают детишек… такой, знаете, знакомый каждому страх, близкий и простой, такой стал бы особенно заразным и, наверняка бы, прилип почти ко всем слушателям, если не к каждому. Уважаемый Сантиаго, вы можете показать мне страх, эмоцию страха? Покажите.

Сантиаго на время задумался, а затем сжался в комок, присев на задних ногах, а две передние выставляя перед собой с растопыренными словно шипы ногтями. Немного наивно, но Сантиаго искренне старался.

– Ох, – развеселился Вылнаагуо, – это похоже скорее на рези в нижне-длинном желудочке. Неужели вы никогда не испытывали настоящий страх?

Глаза Сантиаго сделались фиолетовыми от смущения, неловко переставляя ногами и вздрагивая, он принял свою обычную позу.

– Давайте исправлять, – предложил Вылнаагуо, озираясь, – что у нас есть? Выбор неплохой, но я не уверен… впрочем, давайте попробуем.

Спустившись со своей горки, он подошел к одному из свидетелей истории. Коренастое серое существо, вдвое превосходившее его ростом. Огромные белые глаза с тремя нервными точками синих зрачков, узкий рот от одного полупрозрачного уха до другого, небольшой толстый хобот в гофре складок и грубая кожа с пятнами грязных теней. Или не кожа. Под синей бархатной накидкой до пола остального не видно.

– Соони, – старательно прогудел Вылнаагуо, – если не ошибаюсь.

Синие зрачки вздрогнули.

– Удивительные и беспощадные, – продолжил Вылнаагуо, – даже не верится, что один из них здесь стоит, перед нами, так тихо и спокойно. Такой кроткий. Вам верится, уважаемый Сантиаго?

– Извините, я здесь не так давно, не со всеми успел познакомиться.

– Что же, – приподнимаясь к лицу соони, зловеще прощелкал Вылнаагуо, – вот сейчас и познакомитесь. Подойдите ближе, уважаемый Сантиаго, ближе, еще ближе, я бы сказал вам «не бойтесь», но вышло бы странно, сейчас вам будет, скорее всего, очень страшно. Подойдите.

Сантиаго подошел. В зале раздумий и внимания он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Эти стены. Сердце родного мира. Едва ли его могла напугать здесь внешность даже самого мерзкого инопланетянина.

– Извините, не знаю вашего имени, – Вылнаагуо обратился к соони, вежливо, но требовательно, – не могли бы вы, пожалуйста, продемонстрировать нам ваши внутренности. Это не самая приятная для соони процедура, – обращаясь к Сантиаго, прокомментировал Вылнаагуо, – но мы вправе требовать от любого свидетеля истории всего, что захотим.

– Ему это не понравится? Будет неприятно? – удивленно спросил Сантиаго.

– Пожалуй, скорее унизительно, – отходя в сторону и размещаясь там на горке, ответил Вылнаагуо, – не думайте об этом, его чувства пустое, сейчас они не имеют для нас никакого значения. Это же он стоит в нашем круге времени, а не мы в его. Подойдите ближе, уважаемый Сантиаго. Что же вы медлите, соони, как вас там зовут, же-лу-док. Мы хотим видеть ваш желудок, понимаете? Или вы не понимаете? Они же должны понимать?

– Да, они всё понимают, только медленно, – отозвался Сантиаго.

– Же-лу-док, соони. Покажите ваш желудок, – медленно произнёс Вылнаагуо, стараясь сделать каждый щелчок как можно отчетливей и чище. Затем снова обратился к Сантиаго, – это очень опасная часть тела соони, используется в ближнем бою против таких как мы, ну вы понимаете, я, конечно, имею ввиду наш с вами вид. Кстати, Сантиаго, а что будет с этим соони, если он вас случайно прямо здесь… не могу подобрать правильного слова. Странно. Своим желудком… вы же понимаете, ведь это настоящее оружие. Его обязательно накажут, но вам то… вас это уже не спасёт. Понимаете?

Эти слова пробудили в Сантиаго неуверенность, сначала лёгкую, сомнительную, едва ощутимую, но растущую, стремительно разбухавшую, пугающую. Интересный вопрос, а что будет с этим соони, если он действительно и по-настоящему на него нападёт? Сантиаго неожиданно представил, что жизнь какого-то там соони, как и