МУР 1951 - Сим Симович

— Помнишь, Майя в театре говорила, что Нине Розановой пожилой доктор обещал редкую мазь на змеином яде? В аптеках ее днем с огнем не сыщешь, это импортный препарат, шел по закрытым распределителям для высшего комсостава и дипломатического корпуса. А чем пользовался наш душегуб, когда нападал на девочек в темноте? Он ведь не просто шнур накидывал. Он должен был держать их в полном параличе, чтобы не кричали и не дергались. Там либо хлороформ, либо закись азота, либо инъекция курареподобного состава или концентрированного раствора новокаина с морфием в шейный отдел. Кто имеет прямой, бесконтрольный доступ к таким запасам?

— Ведущие хирурги, у которых есть право личной подписи на списание наркотических и сильнодействующих веществ для экспериментальных операций, — тихо, сообразив на лету, закончила мысль Шестакова. — В Москве таких людей не больше полутора десятков. Академики, профессора, заведующие кафедрами оперативной хирургии.

— Вот именно, — кивнул Алексей. — А теперь накладываем на этот список наши главные фильтры: возраст около пятидесяти лет, опыт работы в полевых госпиталях во время войны, тяжелая контузия или ранение, приведшее к психическому надлому, и — самое главное — исчезновение из Москвы с сорок седьмого по лето пятьдесят первого года.

Грач от таких перспектив даже присвистнул, потирая здоровой рукой затылок:

— Ну, граждане следователи, если вы правы, то мы сейчас лезем в такое осиное гнездо, по сравнению с которым банда Горбатого покажется пионерской зорькой. Это ж цвет советской науки, они с маршалами за руку здороваются. Ладно, где сидит тот чиновник, который нам личные дела этих светил покажет без лишнего шума?

Нужный человек нашелся через два этажа, в отделе кадров Министерства здравоохранения. Заместитель начальника учетно-распределительного управления, сухопарый полковник медицинской службы в отставке по фамилии Гинзбург, поначалу встретил муровцев с каменной настороженностью. Но когда Вера Шестакова положила перед ним специальное предписание городской прокуратуры за подписью первого заместителя генерального прокурора Союза, старый кадровик молча поправил очки в черепаховой оправе и снял с полки тяжелые картонные скоросшиватели с грифом «Для служебного пользования».

— Товарищи офицеры, вы требуете данные, разглашение которых в мирное время считается серьезнейшим нарушением номенклатурного порядка, — негромко проскрипел Гинзбург, перелистывая пожелтевшие формуляры с фотографиями профессоров в белоснежных накрахмаленных шапочках и военных кителях с орденскими планками. — Здесь люди с мировыми именами. Академик Бакулев, профессор Вишневский, профессора Военно-медицинской академии… В чем их подозревают?

— Ни в чем, товарищ полковник, — мягко, но твердо перебил его Платонов, присаживаясь напротив. — Идет проверка каналов утечки строго учетных медикаментов особой группы «А» и хирургического инструментария госпитального типа. Нас интересуют только те специалисты высшей квалификации, кто проходил службу в эвакогоспиталях первого эшелона, имел контузии головного мозга и по состоянию здоровья или специальным заданиям отсутствовал в столице в период с осени сорок седьмого по текущий год.

Гинзбург внимательно посмотрел на Алексея поверх стекол, помолчал пару секунд, оценивая непреклонное выражение лица старлея, и принялся за работу.

Шкафы скрипели, карточки шелестели под пальцами старого кадровика, словно сухие листья. Постепенно из сотен фамилий круг начал сужаться, отсекая невиновных.

Один заслуженный хирург в сорок восьмом находился в Москве и ежедневно оперировал в Боткинской — отпал. Второй, академический консультант по грудной хирургии, перенес тяжелейший инсульт и с трудом владел правой рукой — отпал, таким пальцам шелковый шнур не подчинится. Третий уехал преподавать в Киевский мединститут и вернулся лишь в прошлом месяце, не имея отношения к Большому театру.

К исходу третьего часа на столе остались лежать всего три личных дела.

— Вот эта тройка укладывается в ваши рамки почти безупречно, — Гинзбург пододвинул папки сыщикам, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Первый — доцент кафедры топографической анатомии Сеченовского института Борис Эммануилович Штерн. На фронте был начальником хирургического отделения полевого подвижного госпиталя. В сорок третьем под Курском попал под бомбежку, получил тяжелейшую закрытую черепно-мозговую травму с поражением слухового нерва. В сорок седьмом году был направлен в советскую оккупационную зону в Германии, возглавлял хирургическую клинику в Потсдаме. Вернулся в Москву в мае этого года. Живет один в трехкомнатной квартире на Пятницкой, холост. Консультирует балетную труппу филиала Большого театра по вопросам травм связочного аппарата.

— Штерн… — пробормотал Грач, разглядывая фото сухощавого мужчины с умными, глубоко посаженными глазами и щегольскими усиками. — Подходит, чертяка. И Потсдам, и контузия, и балет под боком. А второй кто?

— Второй — полковник медицинской службы в отставке Лев Николаевич Оболенский, ведущий консультант госпиталя Бурденко, — продолжил кадровик. — С сорок седьмого по пятидесятый год находился в закрытом военном санатории в Крыму, долечивал последствия ранения в позвоночник и тяжелый посттравматический невроз. Имеет неограниченный доступ к спецхрану морфина и кураре. Живет в собственном бревенчатом особняке в Серебряном Бору, ведет затворнический образ жизни, из дома выезжает редко, только на персональные консилиумы.

Вера Николаевна тем временем уже открыла третью папку, затянутую широкой шелковой лентой, и замерла, вчитываясь в титульный лист. Дыхание девушки на мгновение перехватило.

— А третий, товарищ Гинзбург? — спросила она, и в ее голосе прозвучало странное напряжение.

— Третий — профессор Арнольд Моисеевич Заславский, — старый полковник осторожно снял очки и протер их фланелевым лоскутом. — Фигура исключительного масштаба. Главный хирург-консультант Санитарного управления Кремля, член-корреспондент Академии медицинских наук, личный врач многих видных деятелей партии и искусства. Всю войну провел на передовой, был главным хирургом 3-й ударной армии, брал Берлин. В октябре сорок седьмого года специальным решением правительства был откомандирован на закрытый объект Министерства обороны на Урале — курировал медико-биологическое обеспечение атомного проекта. Вернулся в столицу ровно четыре месяца назад, в июле пятьдесят первого. Проживает на Знаменке, в старинном двухэтажном особняке, переданном ему в личное пользование по постановлению Совета Министров. Жена и дочь погибли в Минске в сорок первом в гетто. Одинок. Страдает периодическими приступами тяжелейшей бессонницы и мигренями, возникшими после контузии при штурме Зееловских высот.

Платонов придвинул к себе дело Заславского. С фотографии на него смотрело породистое, худощавое лицо пожилого человека с высоким чистым лбом, коротко подстриженными седыми волосами и невероятно тяжелым, глубоким, пронизывающим взглядом темных глаз. На снимке профессор был запечатлен в безупречно сидящем темно-сером драповом пальто с широким воротником из черного бобра.

В графе «Общественная деятельность» мелким каллиграфическим почерком значилось: «Председатель художественно-попечительского совета хореографического училища при Государственном академическом Большом театре Союза ССР. Осуществляет научный надзор за физическим состоянием ведущих солисток балета».

— Бобровый воротник, — негромко,