Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

— Ниже мы... Митрохины выше. — Голос у неё сел. — Доктор, вы что же... вы хотите сказать, мы этим самым...

— Я хочу сказать, что колодец копали не там, — сказал я как мог ровнее, потому что пугать её было незачем, а работать с ней придётся. — Вода идёт в него и снизу, и сверху, со двора и с задворков. На вид чистая. А то, от чего ваш Митька чуть не помер, глазами не видать вовсе.

Она смотрела на своё полное ведро. Лицо у неё сделалось такое, что я поспешил добавить про кипячение: кипятить — и никакой беды. Слушала она плохо. Ей показывали то, что она видела тридцать лет и ни разу не разглядела…

Ключ мы искали до полудня, потому что помнил про него один Петрович, да и тот приблизительно, а нашли за поскотиной, в ольшанике: старый сруб в три венца, заплывший илом по края.

Я сбросил пиджак и выбрал оттуда ведром ил и слежавшиеся листья. Потом со дна пошло: сперва муть, а через полчаса в срубе стояла вода, от которой заломило пальцы. Я зачерпнул горстью и попробовал, хоть и знал, что не следует: жёсткая, холодная, отдаёт камнем.

— Вот, — сказал я, вытирая руки о штаны, как последний мальчишка. — Вот же он, целый. Двадцать минут работы.

— Оно, конечно, ключ, — Петрович смотрел в сруб с сомнением. — Только до него, доктор, версты полторы в гору с коромыслом. Бабы не пойдут.

— Бабы и не пойдут. Бочка поедет.

Обратно дед Гриша вёз нас по жаре. Всю дорогу я прикидывал: чего просить у председателя? Выходило немного: доски, глина, мужики на воскресенье, бочка с лошадью да трактор на день. Ни рубля из района, ни одной фондовой железки, которую надо выбивать у Гуреева. Зато всё это до последней доски лежало в руках у человека, которого я видел раз в жизни и который меня тогда, кажется, даже не запомнил…

В правление я попал к семи вечера, когда солнце уже легло на крыши и жара стала не такой злой.

Контора занимала пятистенок бывшего кулака: сени, канцелярия со счетоводом и большая комната с длинным столом, крашенным в тот же грязно-зелёный цвет, что и вся мебель этого года. На стене висела сводка по надою, разграфлённая от руки. В графе «Полежаевка» кто-то подтирал цифру, да не один раз. В углу стоял коммутатор с наушниками на гвозде — та самая связь с миром, которая глохнет после одиннадцати. Курили махорку; слои её ходили под лампой, как вода в мутном стакане.

Меня посадили на скамью у двери и оставили ждать: вопрос доктора шёл последним, а до него были солома, силос и молоковоз с полетевшим задним мостом.

Председателя я изучал битый час. Против собственной воли, надо сказать.

Не хотел. Сидел, слушал про мост, а глаза сами делали свою тридцатилетнюю работу: снимали с человека мерку. Семён Игнатьевич Лапин, плотный тяжёлый мужик в кителе без погон, сидел с тем ровным кирпичным лицом, которое в деревне считают за признак здоровья. Воротник расстёгнут, шея переливается через край. Платок он держал в кулаке и то и дело промокал им затылок — именно затылок, заметьте, там, где давит и ломит. От лампы он отворачивался и щурил левый глаз, а в правом, ближе к переносице, стояло свежее красное пятно кровоизлияния. Вставая говорить, он опирался о стол и на секунду задерживался — пережидал.

Ложилось это само, помимо всякого моего желания, и складывалось в такую понятную картинку, что мне сделалось неуютно. Ты сюда за колодцем пришёл, сказал я себе. Не лезь.

— Ну, доктор. — Лапин повернулся ко мне и наконец-то посмотрел прямо. — Говори, чего у тебя. Только короче, люди с трёх часов ночи на ногах.

Я встал и сказал коротко, как умел.

— В Полежаевке за две недели заболели восемь детей. Двое чуть не умерли, одного мы вытащили позавчера. Все они пьют из одного колодца — того, что у фермы. Его надо закрыть. Совсем, не на время. А воду возить бочкой, пока не поставим сруб на старом ключе под угором.

В комнате сделалось так, что стал слышен коммутатор, гудевший в углу сам себе. Потом кто-то в задних рядах хмыкнул. Лапин положил свой платок на стол.

— Колодец закрыть? Доктор, ты в уме? А бабы куда пойдут, за три версты с коромыслом? Ты им сам воду носить будешь?

— Я сказал: бочкой.

— Бочка у меня одна, и та с водовозкой на стану, у механизаторов. — Он махнул рукой, будто ему самому надоело объяснять очевидное. — Ты по улице шёл, видел, кто в деревне остался? Старухи да ребятня, прочие на полях. А ты мне: лошадь, бочку, мужиков на воскресенье, трактор на день... Трактор у меня, доктор, один живой из трёх, и он с четырёх утра под скирдой.

Я отвечал по порядку и выложил всё то же, что утром объяснял фельдшеру: про уклон, про песок под глиной, про мутную воду после дождя. Меня слушали. Хуже того, поняли сразу и до конца, потому что мужики эти всю жизнь копают и знают свою землю лучше, чем я узнаю её за десять лет. Полежаевский бригадир, костистый и сивый, даже покивал в такт, когда я дошёл до промоины от ворот коровника.

А потом он же меня и убил, одной фразой, без всякого зла.

— Дак оно, может, и так, доктор. Только у нас каждый год с августа ребятня животом мается, и в прошлом мучилась, и в позапрошлом. И проходит. Похолодает — и проходит.

Вот тут я и попал. Как объяснишь человеку, что «проходит» — это конец мушиного сезона, а деревня как болела, так и болеет? Я начал было про то, что позапрошлым летом тут двоих схоронили, и осёкся: имён этих детей я не знал, а в комнате знали все. Вышло бы, что я торгую чужими покойниками ради своей правоты…

— Семён Игнатьевич, — сказал я, — я не прошу денег. Ни рубля. Доски, глина, руки на одно воскресенье.

— Руки. — Лапин наклонился вперёд, упершись кулаками в стол, и китель на плечах натянулся. — Руки у меня в поле, доктор. Хлеб не подождёт, он осыпется. Ты человек новый, тебе простительно... Вот что. Бумага у тебя есть?

— Какая бумага?

— Ну, из