Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Сказано было негромко, в сторону прилавка, будто она справлялась о цене на крупу. Лабаз замер весь, до последнего мужика на крыльце, потому что слова эти в Волчьих Бродах весят иначе, чем моя подпись под направлением. И я понимал это не хуже прочих. Меня она за всё это время даже не оглядела. А зачем? Слово было сказано не мне.

— В том колодце этим летом двое чуть не померли, — сказала Клавдия Матвеевна, переложив кошёлку с локтя в руку. — Лапшиных Митька да Мокеевых девка. Митька бегает. Я в этой деревне сорок первый год принимаю и покойников носила больше, чем ты, Дарья, белья перестирала. Мне спорить некогда.

Дарья открыла рот, поискала в нём слова... и закрыла. Что тут скажешь? Одно дело мальчишка в очках, приехавший в августе и наделавший делов, а совсем другое Матвеевна, которая половину этой очереди на свет вынимала.

А дальше вышло то, к чему я оказался не готов вовсе.

Вместо того чтобы рассосаться и заговорить о своём, очередь развернулась ко мне вся разом. Первой отозвалась та самая, с зобом, — придвинулась боком, стесняясь и напирая одновременно:

— Доктор, а мне вот... У меня тут набухло, ещё с зимы. Глотать не мешает, а платок завязать не могу, душит.

Пальцы у неё влажно блестели. Держала она их у горла, готовая закрыться ладонью в любую секунду. Щитовидка ходила под кожей плотно и безболезненно.

— Руки протяните. Ладонями вниз, вот так. — Дрожи в пальцах не было, и меня это порадовало больше, чем её. — Сердце частит? Ночью потеете? Похудели за лето?

— Дак кто ж летом полнеет.

— Приходите завтра с утра, посмотрю по-человечески и взвешу. Я вам тут ничего не вырежу, у нас и лаборатории нет, а вот в район вас снарядить надо. С бумагой поможем.

— В район... — Она вздохнула так, будто я послал её за море. — Ну ладно. Приду.

За ней придвинулась баба в клеёнчатом капоре, следом мужик с крыльца, у которого «стреляло в ухе». Лабаз загудел на разные голоса, покуда продавщица не стукнула гирей, требуя порядка. Обрадоваться бы... А я стоял, слушал и прикидывал другое: если они выговорятся сегодня тут, между хомутами и селёдкой, дойдёт ли до меня завтра хоть один? Деревня ведь лечится скопом: покуда не соберётся, никто и не пойдёт.

— Товарищи, — сказал я по возможности сухо. — Я здесь за сахаром. Приём с восьми, в больнице, и там я вас хотя бы раздену.

Смех вышел общий и облегчённый, а Клавдия Матвеевна, стоя ко мне спиной, кивнула прилавку.

Сахару продавщица отвесила три кило и полезла под прилавок за початым мешком, хотя я просил два.

— Бери, доктор. У меня с задов ещё есть, а тебе, слыхать, на ребятишек. — Гири она сняла и подкинула на ладони. — Керосину-то нести?

Керосин я взял тоже и обратно шёл, перевесившись на левый бок: бидон тянул, а кулёк с сахаром прижимал локтем к плащу, чтоб не намок. У правления меня остановил мужик с рассказом про тёщу, у школы — учительница, про мальчика, которого рвёт перед уроками. Обоих отправил на завтра, к восьми. К больничному крыльцу подошёл мокрый насквозь, с онемевшей рукой. Пока отдирал от голенищ глину, поймал себя на том, что улыбаюсь в темноту, как дурак. С чего бы, спрашивается? Сахару купил да керосину, вот и всё моё торжество.

Зря я радовался керосину. Слово Матвеевны в деревне поняли по-своему.

Народ сидел на крыльце с шести.

Под навесом было не протолкнуться. Те, кому места не хватило, стояли внизу под дождём, накрывшись мешками. Из окна кабинета видно было половину, остальные заворачивали за угол, к дровянику. У коновязи стояли две чужие подводы, и на дальней, под брезентом, сидела женщина с ребёнком на коленях.

Я умывался холодной водой и прикидывал, чего мы сегодня не потянем. Приёмный покой у нас один, перевязочная одна, и она же операционная, а бланков в коробке оставалось на донышке — бумага в этом веке добывается тяжелее пенициллина. Кто будет писать карточки, если Валя весь день простоит на уколах?

— Виктор Ильич, — Валя протиснулась в дверь боком, прижимая к груди свою вечную тетрадку, и глаза у неё были круглые. — Их там... там очень много. Простите, я не знаю, кого первым. Они все говорят, что первые.

— Клавдию Матвеевну попросите. Очередь она вам поставит в минуту.

И поставила, коротко и внятно: детей со стариками под навес, прочих вдоль стены, а бабу, полезшую вперёд с узелком, вернула на место одним движением подбородка. Как у неё это выходит? Я так не умею и в пятьдесят четыре не умел. Петрович вернулся с Гари в седьмом часу, мокрый и злой, но, увидев крыльцо, оживился и полез в шкаф за фартуком. Работу он брал любую... страшило его другое.

— Ну, доктор, — сказал он, застёгиваясь. — Дожили. Я такого с шестьдесят восьмого года не помню, с оспенных прививок.

— Берите себе перевязки и мелочь, Пётр Северьянович. Ко мне — кого не поймёте.

— Оно, конечно. — Он подумал и добавил, отвернувшись: — Ко мне-то они пойдут ли?

Пошли. Ещё как пошли, потому что руки у него и вправду золотые, а деревня это различает лучше всякого диплома.

Первым в приёмный я взял деда с пальцем. Палец он держал отставленным, на весу, а сам шёл за ним следом, будто его вели на верёвке, как козу. Указательный на правой раздуло от ногтя до сустава, кожа лоснилась, натянутая до блеска, а ноготь по краю подтекал белым.

— Давно?

— Дак... с воскресенья. Занозу вынал, самую малую, с волос. Она и вышла. — Дед покосился на палец с обидой, как на скотину, которая подвела. — А оно вон чего.

— Ночью спали?

— Какое там. Я его в холодную воду опускал, полегчает малость, а как вынешь — оно опять дёргает.

Что тут гадать? Ночь без сна на этой стадии решает всё: раз палец дёргает и не пускает в сон, значит, гной сидит под давлением и сам наружу не выйдет, а рассасывается такое разве что в присказках. Я разложил на столике нужное и стал греть новокаин в ладони.

— Резать будем, — сказал я. — Не палец, не пугайтесь. Кожу над ногтем, чтобы выпустить. Больно будет, пока колю, потом перестанет.

— А может, само?

— Само