Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Вот она и вышла, цена. Мне предлагали спрятать больного от медицины, и предлагал это он сам, а я понимал, что соглашусь. Карточки на него в больнице не заведётся. Если он ляжет в поле, чужой врач не будет знать ни цифр, ни того, чем я его поил… Выторговал это я, и никто другой.

— Записывать буду, — сказал я. — Дома, в тетрадь, не в карточку. И если станет хуже — вы поедете в район, и это не обсуждается.

Он подумал и хмыкнул.

— Беспокойный ты, доктор. — Он взялся за вожжи и обернулся. — Мне про тебя уже поминали, и в райздраве поминали, ещё по спирту. Имей в виду: закрою колодец — бабы напишут. Они у меня писать любят.

— Пусть пишут, — сказал я. — Лишь бы дети не помирали.

Колодец забили в четверг.

Дед Гриша привёз меня к тому часу, когда мужики уже клали поверх сруба щит из горбыля и заколачивали крест-накрест доски. Ведро с цепи сняли. Бабы держались поодаль и говорили про меня всё, что думают, — негромко, но чтобы я слышал, а одна, помоложе, крикнула через улицу, что теперь пускай доктор им сам стирку носит. Шура Лапшина к ним не пошла: она стояла у бочки, куда мужик с водовозки цедил ключевую, и первой подставила ведро.

Ямы вынесли в воскресенье, копали с полудня до темна, ругаясь на меня, на председателя и на страду, а Петрович ходил с лопатой и командовал, где брать глину, с таким видом, будто всё это придумал сам. Пусть придумал, мне не жалко. Трактор пришёл в среду, как и было сказано.

А в конце сентября, когда зарядили дожди и грейдер развезло, я сообразил, что из Полежаевки третью неделю не привозят ни одного ребёнка с поносом. Сообразил, признаться, с подсказки. Клавдия Матвеевна остановилась в коридоре с биксом в руках и сказала мне в спину, утвердительно, как она всегда говорит:

— Полежаевские не едут.

— Не едут, — согласился я.

— Знаешь, отчего? — И, не дожидаясь ответа, пошла дальше. — Я-то поняла. И бабы поняли, доктор. Они на той неделе в сельпо про тебя говорили.

Глава 15. Слово

Сахар в больнице кончился в четверг. Обиднее этого за всю неделю ничего не случилось.

Соли у нас хоть засыпься, соль дармовая, а сахар уходил теперь мимо чая: в детской с полежаевской недели держали трёхлитровую банку с раствором. Пустела она быстрее, чем я успевал соображать. По фондам такого расхода нет и не бывало. Ни в одной ведомости не записано, чтобы больница поила ребятишек подслащённой водой, а попадись такая заявка Розе Ивановне — вернулась бы она ко мне с ласковой пометкой на полях. Стало быть, покупать... За свои, и не в первый раз.

Идти выпало самому. Нюра мыла детскую, Валя сидела над карточками, а деда Гришу с утра забрал Петрович — уехали на Гарь, к вальщику, который сунул руку куда не следовало.

Дождь шёл третьи сутки, мелкий и упорный, который сеется часами напролёт: улица сделалась одного цвета с небом. Сапоги в этой каше держало плотно, будто кто снизу придерживал за подошву. Плащ у меня был больничный, брезентовый, чужой по плечам. Отчего-то в эту погоду меня прохватывало насквозь, чего в прежние мои годы и не случалось. Или я забыл, каково оно — мёрзнуть по-настоящему, не из окна ординаторской?

Сельпо стояло за поворотом, в бывшем купеческом лабазе. Крыльцо там широкое, под навесом. Пережидали под ним двое мужиков в брезенте, с папиросами в горсти. Оба поздоровались первыми. С чего бы вдруг? В августе меня на этом самом крыльце разглядывали молча.

Внутри тянуло керосином и селёдкой из бочки. Лабаз делил надвое прилавок, где стояли весы с медными гирями и счёты, за спиной у продавщицы висели хомуты, калоши и штука синего ситца, а под самым потолком была прибита фанера с надписью про культурную торговлю. Очередь стояла бабья, до самой двери. Куда мне соваться с моим сахаром в такой хвост?

Читать людей я себе не приказываю, оно само. У третьей от прилавка шея была толще, чем положено. Подбородок сидел на ней без перехода — зоб, и не первый год. С такой шеей ей полагалась бы городская больница ещё прошлой зимой, не очередь за керосином. Да только кто её туда повезёт — муж, у которого картошка?

Разговор осёкся, когда за мной хлопнула дверь.

Осёкся не сразу и не весь, как гаснет костёр, если на него набросить сырое: сперва провалилась середина, потом смолкли у прилавка. На меня оборачивались и не отводили глаз, а это в деревне значит больше, чем поклон. Что я им сделал за две недели? Колодец забил да заставил выносить ямы за огороды, отчего перессорилась половина Полежаевки. Мне бы стоять тише воды...

— А вот и он, — сказала женщина у весов, обернувшись всем корпусом. — Доктор наш. Который колодцы забивает.

— Я, — согласился я и стал в хвост, за спину бабе в клеёнчатом капоре.

— Ты, доктор, воду-то нам закрыл, а полоскать я в чём буду? — Голос у неё сел на ту особую высоту, на какой говорят не с собеседником, а с очередью. — На ключ ходить — верста туда, верста назад, и всё с коромыслом. У меня свекровь лежачая да ребят трое.

— Бочку председатель дал. Она у правления стоит, полная, возить обещали через день.

— Бочка одна, а нас улица!

Спорить было нечем. Она говорила правду, только правда эта была не моя, и что я ей отвечу? Что до ключа версту тащить бельё легче, чем до кладбища нести ребёнка? Мне бы сейчас объяснить про фекальное загрязнение и путь передачи... Слова эти в лабазе с калошами прозвучали бы ровно так, как звучит латынь на базаре. Я уже открыл рот, чтобы сказать хоть про мух, но меня опередили.

— Дарья. — От двери, из самого хвоста, где я её и не приметил, шагнула вперёд Клавдия Матвеевна: в мужском плаще с чужого плеча, с кошёлкой на локте, и вода с плаща капала ей на калоши. — Ты полежаевская. Ты сюда за ситцем приехала. Вот и бери ситец.

— Матвевна, да я же...

— Доктор дело говорит. Кто не понял — тот