Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Ловко, — проскрипел он. — Это ваш англичанин?

— Так точно, ваше сиятельство. Доктор Ричард. Главный врач нашей новой клиники.

Фельдмаршал подошел к Ричарду, который как раз вытирал руки салфеткой, смоченной в спирте.

— Браво, доктор, — сказал Каменский. — У моих коновалов он бы еще полчаса орал благим матом, пока они пилу искали.

Ричард поклонился с достоинством.

— Мы стараемся не пилить то, что можно сложить, ваша светлость. И не мучить тех, кого можно усыпить.

Он кивнул на фургон с красным крестом.

— Это прототип, сэр. «Летучий амбуланс». Всё необходимое для первой помощи на поле боя. Инструменты, перевязка, эфир. Мы можем быть там, где падают люди, а не ждать, пока их привезут за тридцать верст уже мертвыми.

Каменский обошел фургон. Постучал тростью по колесу — тоже на рессорах, чтобы не трясло раненых. Заглянул внутрь, где на полках были закреплены склянки, ящики, свернутые носилки.

— Порядок, — одобрил он. — Как в аптеке.

Он повернулся ко мне. В его глазах, обычно холодных и жестких, сейчас светилось что-то похожее на удовлетворение.

— Знаете, полковник… — он указал тростью сначала на искореженный лес, а потом на белый фургон. — Вы страшный человек. С одной руки сеете смерть, какой свет не видывал. А с другой — милосердие, какого армия не знала.

— Баланс, ваше сиятельство, — ответил я. — Чтобы выиграть войну, нужно убивать врагов. А чтобы сохранить армию, нужно спасать своих. Одно без другого не работает.

— Баланс… — повторил он. — Ну что ж. Пушки я беру. Но и эти… кибитки с крестами… Тоже беру. Сколько их у вас?

— Пока одна.

— Сделать двадцать. Чтобы в каждой дивизии была. Деньги найдутся. На такое — грех не найти.

Он кряхтя полез в седло.

— Едем, господа! Представление окончено. А вам, полковник… — он посмотрел на меня сверху вниз. — Вам пора готовить парадный мундир. Императрица любит чудеса. А вы сегодня показали сразу два.

* * *

Триумф на полигоне имел привкус пепла. Фельдмаршал Каменский уехал, увозя с собой обещание десяти батарей, а я остался стоять посреди заводского двора, глядя на наш единственный, выстраданный, вылизанный до микронного блеска прототип.

Одна пушка. Мы делали её три месяца. Десять батарей — это восемьдесят орудий. Плюс запасные стволы. Плюс зарядные ящики.

Я достал блокнот и карандаш. Простая арифметика ударила под дых сильнее, чем отдача пироксилина. Если мы будем работать в прежнем темпе, заказ фельдмаршала мы выполним… через двадцать лет. К тому времени Наполеон не то что Москву возьмет, он уже успеет умереть от старости.

Каменский дал нам «карт-бланш». Он дал золото, людей, ресурсы. Но он не мог дать нам время. Время было единственным ресурсом, который нельзя было реквизировать у купцов или выкопать из земли.

— Иван Петрович, — позвал я Кулибина, который все еще ходил вокруг остывающего орудия, как наседка вокруг цыпленка.

— А?

— Собирайте мастеров. Всех. И «стариков», и молодежь, Федорова. По возвращению всех в сборочный цех. Будет разговор. И боюсь, Иван Петрович, им этот разговор не понравится.

* * *

В цеху гулко отдавались шаги. Людей набилось много — человек двести.

Они стояли, переминались с ноги на ногу, ожидая похвалы. Ждали, что я объявлю о награде за успешные испытания, выкачу бочку вина и раздам серебряные рубли.

Я влез на ящик из-под инструментов.

— Испытания прошли успешно, — громко сказал я. По толпе пробежал одобрительный гул. — Орудие принято на вооружение. Нам заказали восемьдесят штук. Срок — полгода.

Гул мгновенно стих. Тишина стала ватной.

— Это невозможно, барин, — подал голос Василий Петрович, старейший оружейник, мастер «золотой руки». — Мы одну-то всем миром рожали, ночей не спали. А тут — восемьдесят? Да где ж столько мастеров набраться? Каждый ствол — он же как дитя, его выходить надо, притереть…

— Вот именно, — жестко оборвал я его. — Выходить. Притереть. Вы привыкли делать шедевры, Василий Петрович. Штучный товар.

Я спрыгнул с ящика и прошел вдоль верстаков.

— Вы — художники. А мне не нужны художники. Мне нужны ремесленники. Мне нужны машины.

По рядам прошел ропот обиды. Назвать тульского мастера, который гордится своим клеймом, «машиной» — это было оскорбление.

— С завтрашнего дня мы меняем всё, — я повысил голос, перекрывая шум. — Забудьте, как вы работали раньше. Больше никто не будет бегать через весь цех за нужным напильником.

Я достал из кармана хронометр — тяжелый, серебряный, с секундной стрелкой.

— Видите это? Это теперь ваш Бог. Ваш царь и ваш судья. Секунда.

Я развернул большой лист ватмана, приклеенный к доске.

— Мы разбиваем производство. Ты, Василий Петрович, больше не делаешь замки. Ты делаешь только одну операцию: сверлишь отверстие под ось шептала. И всё. Целый день. Сверлишь и передаешь дальше.

— Да я ж с тоски взвою! — возмутился старик, теребя бороду. — Я ж мастер! А вы меня в дятлы записываете? Одну дырку долбить?

— Взвоешь, — согласился я. — Зато сделаешь за смену не два замка, а двести отверстий. А твой сосед нарежет двести резьб. А третий — соберет двести узлов.

Я обвел рукой пространство цеха.

— Здесь, по центру, мы проложим рельсы. Деревянные брусья, обитые железом. По ним пустим тележки. Узел будет ехать к мастеру, а не мастер бегать за узлом. Нам нужен поток. Река из стали. Генри Форд… — я осекся, вспомнив, что это имя им ничего не скажет. — Нам нужен конвейер. Непрерывный цикл.

* * *

Начался ад. Или, как я это называл, «индустриализация».

Первые три дня мы не производили ничего. Мы ломали. Мы выносили верстаки, которые стояли здесь десятилетиями, приросшие к полу стружкой и маслом. Мы долбили пол, укладывая лаги для рельсового пути.

Старые мастера саботировали. Тихо, по-русски, с угрюмым упрямством. Они «теряли» инструмент. Они «забывали» новые инструкции.

Василий Петрович демонстративно сел точить деталь по-старому, любовно оглаживая её бархатным напильником.

Я подошел к нему с хронометром.

— Сколько времени ушло на снятие фаски?

— Да кто ж его считает, барин? — буркнул он. — Глаз должен радоваться. Рука чувствовать.

— Три минуты сорок секунд, — сухо констатировал я. — Из них две минуты ты искал напильник, минуту смотрел на свет, и сорок секунд работал. Встань!

Старик нехотя поднялся.

— Инструмент должен лежать вот так, — я переложил напильники в строгом порядке, справа от тисков. — Заготовка приходит слева. Обработал — положил направо, в лоток. Не крутись. Не ходи. Стоишь, берешь, делаешь, кладешь.

— Да я не марионетка ярмарочная! — взорвался он, швырнув деталь на верстак. — Душа уходит из работы, Егор Андреевич! Душа! Железка мертвая становится!

— А мне и нужна мертвая железка, Василий Петрович! — гаркнул я ему в лицо так, что