Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

он отшатнулся. — Мне нужна железка, которая абсолютно одинакова с тысячей других таких же железок! Чтобы солдат на поле боя, когда у него сломается боек, взял другой из ящика и вставил его за секунду! А не подгонял напильником под огнем, поминая твою «душу» и твою матушку!

В цеху повисла тишина.

— Душа будет в другом, — сказал я тише, обращаясь ко всем. — Душа будет в том, что благодаря вашим одинаковым, безликим, мертвым деталям, мы спасем тысячи живых русских душ. Каждая лишняя минута, которую вы тратите на «красоту» — это чья-то смерть там, на границе.

Я поднял хронометр.

— Время пошло. Работаем. А кто не захочет. Я на вас Григория натравлю. Уж кто в стандартизации стал Богом — так это он!

* * *

К концу недели цех изменился до неузнаваемости. Он стал похож на внутренности огромных часов.

По центру тянулись рельсы. По ним, скрипя колесами, катились низкие тележки с заготовками лафетов.

У каждого поста висела технологическая карта — лист бумаги с простым рисунком. «Сверли здесь». «Точи тут». Никаких размышлений. Никакого творчества.

Я ходил между рядами, как надсмотрщик на галерах, только вместо кнута у меня был секундомер.

— Быстрее, — говорил я молодому парню, который затягивал гайки. — Не перехватывай ключ. Крути полным оборотом. Вот так. Выиграл две секунды.

— Не ходи за заготовками! — кричал я на другого. — Логистика! Подносчики должны обеспечить тебя металлом. Эй, Прохор! Почему у токаря пустой лоток? Ты хочешь под трибунал?

Люди выли. Они уставали не физически — они уставали от монотонности. От того, что мозг отключался, а руки делали одно и то же, одно и то же, сотни, тысячи раз за смену.

Но к среде случилось чудо.

Поток пошел.

Сначала с перебоями, с заторами, как река, пробивающая ледяной затор. Тележки скапливались в узких местах, где мастера не успевали. Я тут же перебрасывал туда людей, разбивал одну операцию на две еще более простых.

— Не успеваешь нарезать резьбу? Хорошо. Ты только наживляешь плашку. А он — крутит ворот.

И река потекла быстрее.

В пятницу вечером мы подвели итог.

Иван Дмитриевич, который всё это время наблюдал за мной с галерки второго этажа, спустился вниз. Кулибин стоял рядом с горой готовых затворов. Они лежали в ящике, промасленные, одинаковые, как оловянные солдатики.

— Ну-ка, — Кулибин взял первый попавшийся затвор. Потом взял первый попавшийся ствол из другой кучи.

Щелк.

Затвор вошел в пазы идеально. Без подгонки. Без шабрения. Без мата.

Он взял другой затвор. Тот же результат. Третий.

Старик поднял на меня глаза за толстыми линзами очков.

— Взаимозаменяемость, — произнес он это слово как заклинание. — Полная.

— Сколько? — спросил Иван Дмитриевич.

Я посмотрел в ведомость.

— За неделю мы сделали двенадцать полных комплектов узлов. Раньше на это ушел бы месяц. И это мы только разгоняемся. Притирка людей еще идет.

— Втрое… — прошептал Кулибин. — Производительность выросла втрое. Без новых станков. Просто… просто потому что мы перестали ходить по цеху.

Я спрятал хронометр в карман. Серебряный корпус нагрелся от моей руки.

— Это только начало, — сказал я, чувствуя свинцовую усталость в ногах. — На следующей неделе введем ночную смену. Фонари есть. Конвейер не должен останавливаться. Никогда.

Я посмотрел на лица мастеров. Они были серыми, вымотанными. В их глазах больше не было того гордого блеска творцов. Там была тупая покорность механизма.

Василий Петрович стоял у своего станка, вытирая руки ветошью. Он не смотрел на меня. Он смотрел на гору одинаковых деталей, которые наточил за день.

Я подошел к нему.

— Спасибо, Василий Петрович. Норму перевыполнили.

Он сплюнул в опилки.

— Да подавись ты своей нормой, барин. Железки есть. А души нет. Мертвечину гоним.

Он развернулся и побрел к выходу, шаркая ногами.

Я смотрел ему в спину и понимал, что он прав. Мы убивали ремесло. Мы убивали магию индивидуального мастерства. Мы превращали искусство в статистику.

Но потом я посмотрел на чертеж двенадцатидюймового снаряда, висевший на стене. И вспомнил воронки на полигоне.

Я готов убить душу ремесла, если это спасет тела моих соотечественников. Пусть нас проклинают мастера, зато матерям будет кого встречать с войны.

— Запускайте вторую линию, — бросил я Кулибину. — И готовьте оснастку для лафетов. С понедельника начинаем клепать колеса. По три пары в день.

Война машин требовала жертв. И первой жертвой стала гордость старых мастеров.

* * *

Мы разогнали реку, но она уперлась в гранитную плотину.

Моя «индустриальная революция» на отдельно взятом заводе дала сбой там, где я меньше всего ожидал. Литейный цех работал без перебоев. Парни на сборке лафетов, превратившиеся в биороботов, оковывали колеса и подгоняли оси с ритмичностью метронома. Парк артиллерийских передков рос на глазах.

Но стволы… Пушечные стволы стали нашим проклятием.

Тигельная сталь, которую нам присылал Строганов для облегченных полевых орудий, — это вам не мягкая, податливая бронза екатерининских времен. Она была вязкой, твердой и злой. Инструмент горел. Чтобы высверлить канал в полутораметровой болванке шесть дюймов в диаметре, уходило бесконечно много времени. Мастер, следивший за работой горизонто-сверлильного станка, потел, матерился, постоянно останавливал привод, чтобы выгрести пуды стружки и охладить бур салом, но работа ползла, как улитка по наждаку. Тяжелая заготовка провисала под собственным весом, сверло уводило в сторону эллипсом. Брак был недопустим — разрыв ствола при выстреле убьет расчет.

На дворе скопилась гора готовых лафетов, похожих на стадо безголовых деревянных зверей. Им не хватало стальных жал.

Я стоял у сверлильного поста, глядя, как бригада в пятеро человек пытается вытянуть заклинивший бур из жерла будущей гаубицы, и чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба. Мы сделали всё. Мы дали металл. Мы дали пар. Но физику не обманешь: чтобы прогрызть дыру в такой толще стали, нужно время. И точность, которой у нас не было.

— Не успеем, — констатировал голос за спиной.

Я обернулся. Иван Петрович Кулибин стоял, опираясь на верстак, и протирал очки. Вид у него был помятый, злой и решительный. Его инженерная гордость страдала сильнее, чем моя административная. Для него каждое испорченное орудие было личным оскорблением.

— Знаю, Иван Петрович, — процедил я. — Нам нужен десяток новых станков. И мастера, которые умеют чувствовать увод сверла. А их нет.

Кулибин нацепил очки на нос и посмотрел на лежащую горизонтально тушу пушки, которую пытались сверлить.

— Дело не в количестве, Егор Андреевич. Дело в принципе. Мы сверлим как дикари. Горизонтально. Ствол тяжелый, он играет, сверло вибрирует, гуляет… Земля тянет их вниз. Мы боремся с тяготением, вместо того чтобы взять его в союзники.

Он вдруг резко развернулся и пошел