Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— Не ищите меня. Я занят.

— Иван Петрович! — окликнул я его. — Куда вы? У нас плавка через час!

— К черту плавку! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Я думать буду! Гравитацию запрягать!

* * *

Он исчез. Заперся в своей личной мастерской — высоком флигеле с разобранной крышей, где он постоянно проводил какие-то опыты. На двери появилась табличка, написанная мелом: «НЕ ВХОДИТЬ! ОПАСНО!».

Два дня я его не видел.

Два дня завод жил в лихорадке. Мы пытались лить больше масла, меняли углы заточки перьевых сверел, пробовали медленную подачу. «Река» встала. Артиллерия не рождалась.

Из «башни» Кулибина доносились странные звуки. Грохот цепей. Скрежет лебедок. Удары кувалды. И полнейшая тишина по ночам, от которой становилось жутко. Подмастерья шептались, что старик строит виселицу для бракоделов.

Утром третьего дня ворота флигеля распахнулись.

Иван Петрович стоял на пороге. Он был страшен. Сюртук в масляных пятнах, седые волосы встали дыбом, глаза красные, как у кролика, но в них горел огонь триумфа.

— Зовите людей, — прохрипел он. — Тащите заготовку. Самую тяжелую. И сверла несите. Новые, каленые.

— Что вы придумали? — спросил я, подходя к нему.

Он отступил в сторону, пропуская меня внутрь.

Посреди высокой мастерской, уходя верхушкой под самые стропила, стояло… Нечто.

Это был станок. Но не лежачий, к каким мы привыкли, а вертикальный. Гравитационная башня. Мощная станина из дубовых брусьев, окованных железом, устремлялась вверх на две сажени.

— Мы всё делали неправильно, — бормотал Кулибин, любовно поглаживая направляющие. — Мы крутили сверло, зажав ствол. А его нужно подвесить. Сама природа выравнивает вертикаль. Масса любит падать строго вниз.

Он ткнул пальцем в центр конструкции, где висели мощные цепные захваты.

— Так вот, мы подвесим ствол, Егор Андреевич. Вертикально. И будем крутить его. Саму пушку. Раскрутим её, как волчок. Гироскопический эффект и сила тяжести не дадут ей вихлять. Она сама себя выпрямит.

— Вертикальное сверление вращением детали… — прошептал я. Это было смело.

Мастера притащили заготовки. Их зажали в специальные крепления.

— Пробуем, — сказал Кулибин с такой уверенностью, что все сомнения отпадали сами собой.

Ствол вращался, идеально отцентрованный собственной тяжестью.

— Пошла подача! — Кулибин кивнул двум подмастерьям. — Плавно! Вместе! Гравитационный прижим!

Парни начали вращать штурвалы. Нижнее сверло начало опускаться под собственным весом, контролируемым противовесом.

Ссссссссс-кххххх!

Звук врезания стали в сталь был ужасен. Полетели брызги масла. Длинная, витая стружка посыпалась вниз, в яму, и полетела веером.

Мы стояли, замерев. Я смотрел на Кулибина. Его лицо покрылось бисером пота. Он не мигая смотрел в центр вращающегося монолита, туда, где в недра металла вгрызалось сверло.

— Масла! Больше масла в канал! — орал он.

Скорость проходки была дикой. Сверла не дрожали — их держала центробежная сила вращающейся массы и неумолимая вертикаль гравитации. Стружку вымывало маслом и выкидывало вращением.

Прошло двадцать минут. Обычно на проход пушки уходило полдня.

Это был момент истины. Я невольно задержал дыхание.

Гудение изменилось. Стало выше.

И вдруг…

Пшшшш…

Машина продолжала крутить, вращая ствол, но патрон сверла уперся в дуло и характерного скрежета резания больше не было.

Кулибин мгновенно рванул рычаг, отключая привод.

— Стоп! Разводи! Тормоз!

Тяжелый ствол, теряя инерцию, замедлял ход.

В мастерской повисла звенящая тишина. Пахло горячим металлом и победой.

Кулибин подскочил к станку.

— Снимай! Живо!

Рабочие опустили горячую заготовку на пол.

— Свет! — скомандовал старик.

Он поднес лампу и заглянул в дуло.

Долго смотрел. Василий Петрович вытянул шею, пытаясь разглядеть выражение лица изобретателя.

Наконец Кулибин медленно поднял голову. На его изможденном, перемазанном сажей лице расплылась широкая, безумная улыбка.

— Смотрите, — хрипло сказал он.

Я опустился на колено перед пушкой. Заглянул внутрь.

Внутри был идеальный, зеркальный тоннель. Ровный, как луч света.

— Двадцать минут… — пробормотал я, поднимаясь. — Мы высверлили полевое орудие за двадцать минут.

Я посмотрел на Кулибина. Старик едва стоял на ногах от усталости, но глаза его сияли.

— Вы построили гравитационный конвейер, Иван Петрович, — сказал я. — Теперь артиллерия потечет рекой.

Он лишь устало улыбнулся.

Глава 17

Сверлильная башня Кулибина ревела как голодный дракон, пожирая стальные заготовки одну за другой. Гравитация и инерция делали то, с чем не справлялись десятки мастеров: они выравнивали вертикаль, превращая грубые поковки в идеальные зеркальные цилиндры. Звук этот, пронзительный скрежет металла о металл, стал теперь гимном нашего завода. Но если железо мы победили, то главная проблема оставалась прежней. Пушка не стреляет сама. Ей нужны люди.

Я стоял в кабинете Ивана Дмитриевича в здании городской управы. Окна выходили на площадь, где маршировал гарнизонный полк, поднимая тучи пыли. Солдаты тянули носок, чеканили шаг, выглядели браво.

— Красиво идут, — заметил я, не оборачиваясь. — Только для моей артиллерии они бесполезны.

Иван Дмитриевич сидел за столом, просматривая списки рекрутов. Он поднял на меня усталый взгляд.

— Вы становитесь привередливым, Егор Андреевич. Каменский дал вам карт-бланш, и я уже выгреб из гарнизона всех, кто отличает право от лево без сена и соломы на ногах. Крепкие мужики, исполнительные. Чего вам еще?

— Мне не нужны «крепкие мужики», — я отошел от окна и сел напротив него. — Иван Дмитриевич, поймите. Старая пушка — это дубина. Там нужно затолкать ядро, навести примерно в ту сторону и поднести фитиль. Моя гаубица — это скрипка. Или, если хотите, сложный станок. Там угломеры, там таблицы поправок, там баллистика.

Я наклонился вперед, понизив голос.

— Если я поставлю к прицелу неграмотного крестьянина, он будет крутить маховики наугад. А если он ошибется на одну тысячную? Куда улетит снаряд? Мне нужны люди, которые умеют читать. И считать.

Иван Дмитриевич откинулся на спинку кресла, сплетя пальцы.

— Читать и считать… В армии, где грамотных — один офицер на роту, да и то, если повезет. Вы просите невозможного. Офицеров я вам столько не дам, их и в линии не хватает.

— Мне не нужны дворяне, — отрезал я. — С дворянами одни проблемы: гонор, «честь мундира», споры о том, кто знатнее. Мне нужен средний класс. Интеллектуальный пролетариат, если позволите.

— Кто-кто? — переспросил он, подняв бровь.

— Семинаристы, — начал я загибать пальцы. — Недоучившиеся попы. Они знают латынь, значит, голова варит, и дисциплина у них железная. Разорившиеся мелкие чиновники, писцы из коллегий, которых выгнали за пьянство или дерзость. Поповичи. Мещане, которых отец учил счетоводству. Технари-самоучки.

— Сброд, — констатировал Иван Дмитриевич. — Шпана и неудачники.

— Нет. Материал. Они умные, но жизнь их побила. Они злые и голодные. Дайте им паек, жалованье и красивую форму — и они будут грызть гранит науки зубами. Мне нужны мозги, Иван Дмитриевич. Железо у