Лучший травник СССР - Сергей Александрович Богдашов

Я не нашёлся, что ответить. Мы сидели на крыльце, встречая рассвет — охотник, который когда-то прошёл Инициацию в одиночку, и его ученик, который только что помог другому человеку сделать первый шаг на пути магии.

В курятнике запели первые петухи. Где-то в лесу проснулись птицы. Жизнь продолжалась. И в этой жизни стало одним магом больше.

Глава 16

Трое в одном доме

… Василий проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал его в бок. Сквозь остатки сна он услышал звон ведер и приглушенную ругань во дворе.

— Подъём, механик, — я распахнул дверь в его комнатушку, даже не думая извиняться за вторжение. — Козы взбесились. Твоя очередь.

— Моя? — он приподнялся на локте, щурясь от утреннего солнца, бьющего прямо в окно. — А Татьяна?

— Спит. И проспит ещё часов двенадцать. Так что давай, просыпайся. Я уже кур покормил, с зельями разобрался. Теперь твой выход.

Василий вздохнул, но поднялся. Через десять минут он уже стоял во дворе, критически оглядывая двух козочек, которые вели себя на удивление спокойно.

— Взбесились, говоришь? — он хмыкнул. — Стоят смирнее тебя.

— Они уже получили свою порцию отвара. Успокоились. Теперь их подоить надо.

Василий взял ведро, сел на табурет, который я предусмотрительно оставил возле козлятника. Козы покосились на него, но с места не сдвинулись.

— «Забавное зрелище», — прокомментировал Ратибор, возникая где-то рядом. — «Твой механик явно не доил раньше».

Я промолчал, наблюдая, как Василий пытается сообразить, с какой стороны подойти к процессу. Минут через пятнадцать, сопровождаемый моими редкими подсказками, он более-менее справился. Молока вышло меньше, чем когда доила Татьяна, но хотя бы не ноль.

— Фух, — выдохнул Василий, вытирая лоб рукавом. — Скажи честно, Саш, ты специально меня разбудил? Чтобы самому не мучиться?

— Ни в коем случае, — я изобразил искреннее возмущение. — У нас же договорённость: всё по очереди. Ты сам соглашался.

— Соглашался я на готовку и уборку. А про коз ни слова не было.

— Ну так теперь есть, — я хлопнул его по плечу. — Идём завтракать. Сегодня моя очередь готовить.

… Завтрак прошёл в тишине. Василий уплетал яичницу с салом, я пил травяной чай, обдумывая дела на сегодня. Татьяна спала в моей комнате — я переночевал в мастерской, на старом топчане. Нужно было дать ей покой. Ратибор говорил, что после Инициации сны могут быть тяжёлыми, путанными. Я знал это по себе.

— Что сегодня по плану? — спросил Василий, доедая.

— Прицеп доделать. Вечером — в лес, проверить подкормочные площадки и тот схрон, о котором Вован говорил. Надо знать, что там и как.

— Один пойдёшь?

— А ты со мной не хочешь? — я поднял бровь.

Василий замялся. Я знал, что лес он уважает, но особой любви к нему не питает. Своё он отслужил, и в лесу побродил от души. Теперь лишний раз в чащу лезть не хотел.

— Ладно, один, — усмехнулся я. — Ты за хозяйством присмотришь. И за Таней, если что. Она, скорее всего, до вечера не проснётся, но мало ли.

— Договорились, — кивнул он с заметным облегчением.

… День тянулся медленно. Василий возился с техникой, я меланхолично чистил оружие. Работа привычная, почти механическая, позволяющая думать о своём.

О Тане. О том, что теперь изменится.

— «Ты переживаешь», — заметил Ратибор, когда я в третий раз проверил одну и ту же пружину.

— Переживаю, — не стал отрицать я. — Она теперь другая. И сама этого пока не понимает.

— «Она стала сильнее. Но душой — осталась той же. Это главное. Сила без души — опасная штука. Ты это знаешь».

— Знаю, — я отложил карабин, вытирая руки ветошью. — Но всё равно. Ответственность.

— «Ты не её отец, — голос наставника прозвучал жёстче обычного. — И не муж. Пока. Она сама сделала выбор. Твоё дело — помочь, если попросит. И не лезть туда, куда не тебя просят».

Я хотел возразить, но промолчал. Ратибор прав. Как всегда. У него за спиной опыт веков.

… К обеду Татьяна так и не проснулась, и когда смеркаться начало, тоже.

Я дождался вечера, собираясь в обход, оставил Василию наказ — если что серьёзное, сразу пальнуть из его двустволки дуплетом, пару раз. Это я должен услышать.

Сам собрался в лес. Взял карабин, нож, фонарь. И — впервые — флягу с «Кошачьим глазом». Зелье, которое я варил три дня, получилось мутным, с едва заметным голубоватым отливом. Но Ратибор одобрил.

— «На два часа хватит, — предупредил он. — Потом — перерыв. Если переборщишь, голова болеть будет».

Я кивнул, делая глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась по телу теплом. И мир вокруг изменился.

Серые сумерки вдруг стали… другими. Не ярче, нет — объёмнее. Я видел каждую ветку, каждый лист, каждую травинку. Тени перестали быть просто тенями — они жили, двигались, дышали вместе с лесом. Где-то в глубине, метрах в двухстах, я заметил движение — косуля. Прошла, не заметив меня, спокойно, не торопясь.

— «Ну как?» — в голосе Ратибора слышалось довольство.

— Работает, — тихо ответил я, трогаясь с места. — Даже слишком хорошо. Голова кружится.

— «Привыкнешь. Первый раз всегда так».

Я шёл по знакомой тропе, уводящей в глубь леса. Подкормочные площадки были в порядке — мы с Вованом успели подновить их перед отъездом, соль и сено лежали на месте. Не голодные. Косули приходили, я видел следы. Медвежьих не было, и это радовало.

Схрон искал долго. Вован сказал «метров сто на север от третьей кормушки», но в лесу, да ещё в сумерках, даже с усиленным зрением ориентироваться было непросто. Я нашёл тот самый пень — старый, трухлявый, замшелый не вдруг — когда уже начал сомневаться, что правильно понял.

Под ним, в берестяном туесе, спрятанном в корнях, оказалось всё, что обещал Сорока. Патроны — две пачки, сухпай — банка тушёнки, соль, спички в герметичной упаковке, аптечка. И ещё — завёрнутый в промасленную тряпицу плоский свёрток.

Я развернул его. Нож. Хороший, охотничий, с рукоятью из капа. На лезвии — едва заметная гравировка: «В. С.».

— «Сорока оставил тебе подарок», — Ратибор хмыкнул.