Лучший травник СССР - Сергей Александрович Богдашов

Я взвесил нож в руке. Баланс отличный, точился недавно. Вован мог бы его продать — такие ножи стоят прилично. Но оставил здесь. Для меня.

— Спасибо, друг, — сказал я тихо, пряча находку в рюкзак.

… Обратный путь занял меньше времени. Зелье действовало, я видел лес насквозь, обходил коряги и ямы, не замедляя шага. Но к концу второго часа голова действительно заболела — тупая, пульсирующая боль за глазницами. Эффект сходил на нет, мир снова погружался в привычные сумерки.

К дому я вышел, когда уже совсем стемнело. В окне горел свет — Василий не спал. И — странное дело — в моём окне тоже горел свет. Кто-то свечи жёг.

Я ускорил шаг.

Таня сидела на крыльце, закутанная в плед. Бледная, но живая. Глаза — уже обычные, карие, без золотистого свечения — смотрели на меня с порога.

— Долго же ты, — сказала она. Голос слабый, но ровный.

— Ты проснулась. Давно? — я сел рядом, чувствуя, как усталость наваливается сразу, как только я остановился.

— Часа два назад. Василий сказал, ты в лесу. Я… я чувствовала тебя, — она помолчала, подбирая слова. — Чувствовала, что ты далеко, но… как будто рядом. Это странно.

— Это нормально, — я устало улыбнулся. — После Инициации каналы расширены. Пройдёт пара дней — и всё станет привычнее. Не так остро.

Она кивнула, кутаясь в плед. Молчали. В доме Василий гремел посудой — мыл после ужина.

— Саш, — Таня посмотрела на меня внимательно, серьёзно. — Я помню всё. Каждую секунду. Боль… она была. Но я знала, что ты рядом. Держал за руку. Это… это помогло. Больше, чем любое зелье.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул.

— «Скажи ей что-нибудь», — подначил Ратибор. — «Не молчи как пень».

— Я рад, что ты справилась, — сказал я, чувствуя, как слова выходят какими-то казёнными. — Ты сильная. Я всегда это знал.

Таня улыбнулась — той самой слабой, но настоящей улыбкой.

— Сильная, — повторила она. — Теперь и я это точно знаю.

… Ночью я опять не спал. Сидел в мастерской, перебирал травы, раскладывал по банкам, подписывал. Дело привычное, успокаивающее. Таня уснула — на этот раз в комнате Василия, он уступил, сам перебравшись на кухню. Сказал: «Пусть девка выспится нормально. А я и на лавке перекантуюсь».

— «Ты хорошо сегодня поработал, — неожиданно сказал Ратибор. — И схрон нашёл, и с Инициацией помог. И вы даже коз подоили. Почти».

— Почти? — я оторвался от банок.

— «Василий доил. Но плохо. Ты — нет. Так что твоя очередь завтра. А сейчас иди и выспись».

Я фыркнул.

— Ты, наставник, с каждым днём всё больше хозяйственником становишься. То козы, то куры. Не магией единой, как говорится.

— «Магия — в быту, — наставительно произнёс Ратибор. — В умении сделать обычное — необычным. В заботе о тех, кто рядом. В умении вовремя помолчать и вовремя сказать. Это — высшая магия. И ты, — он сделал паузу, — Только начинаешь её постигать».

Я не ответил. Просто сидел, смотрел на ровный свет керосиновой лампы, слушал, как за стеной тихо посапывает Василий, как в соседней комнате спит Татьяна, как в курятнике перебирают лапками куры.

Обычная жизнь. Которая теперь навсегда стала частью чего-то большего.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые дела, заботы, может быть, новые проблемы. Но сегодня — сегодня можно было просто выдохнуть. И понять, что всё идёт правильно. Что дом, лес, зелья, люди, которые рядом — всё это и есть тот самый путь. Настоящий. Важный.

А остальное — приложится.

… Утром меня разбудил звонкий крик петуха и запах свежих блинов. Я вышел из своей комнаты — и замер.

Таня стояла у плиты, ловко переворачивая блины. Василий сидел за столом, с аппетитом уплетая уже готовые. На столе — сметана, мёд, свежее козье молоко.

— Доброе утро, — Таня обернулась, улыбнулась. — Садись завтракать. Я сегодня всё сама. И коз подоила, и кур покормила. Вы отдыхайте.

Я сел за стол, всё ещё не веря своим глазам. Василий подмигнул, шустро жуя блин с мёдом и сметаной.

— Вот, — сказал он с набитым ртом. — А ты говорил — вдвоём остались. Теперь нас трое. И, похоже, командовать будет она.

Таня поставила передо мной тарелку с блинами, налила чаю. В её движениях чувствовалась новая, едва уловимая лёгкость. Сила, которая теперь была с ней всегда. Но глаза — те же самые, карие, тёплые, с хитринкой.

— Не командовать, — поправила она. — Помогать. Вы же, мужики, без меня пропадёте. Кто вас кормить будет? Кто за козами смотреть?

Я взял блин, макнул в сметану. Мёд… его в чай добавлю.

— Сдаюсь, — сказал я. — Полная капитуляция. Таня, ты — главная по хозяйству. А мы с Василием — по остальному.

— По остальному — это по чему? — насторожился механик.

— По магии, по трактору, по лесу, — я откусил блин. — И по зельям. Кстати, — я посмотрел на Таню. — Ты теперь чувствуешь травы иначе. Правда?

Она замерла на секунду, прислушиваясь к себе. Потом медленно кивнула.

— Правда. Они… говорят. Не словами, но… я знаю, что им нужно. Когда поливать, когда собирать, с чем смешивать.

— «У неё Дар, — тихо, но восхищённо сказал Ратибор. — Настоящий! Не у всех он просыпается даже после Инициации. А у неё — да».

Я улыбнулся. Широко, искренне.

— Тогда, — сказал я, — Работы у нас прибавится. Новые рецепты, новые зелья. Но, — я поднял кружку с чаем, — Это уже не проблема. Это — наше дело. Наш путь.

Василий поднял свою кружку. Таня — свою.

— За путь, — сказал я, делая первый глоток крепокого чая.

— За путь, — ответили они.

За окном вставало солнце, заливая двор золотым светом. Где-то в лесу запели птицы. В курятнике квохтали куры. Козы, успокоенные и сытые, мирно жевали сено.

Жизнь продолжалась. И в этой жизни — простой, трудной, иногда смешной, иногда серьёзной — было всё, что нужно. Дом. Люди. Дело. И магия, которая оказалась не в волшебных палочках и заклинаниях, а в умении жить правильно. Заботиться. Растить. Созидать.

— Ратибор, — мысленно позвал я, допивая чай.

— «Что?»