Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков

После тоннеля — привычный путь до старого дворца, его я миновал, как и всегда, незамеченным, затем скользнул на его территорию. Меня уже ждали — время пришло.

Я остановился перед ними, сбрасывая капюшон плаща. Встретился взглядом с каждым.

— Все собрали? Проверили?

Отец ударил древком своего боевого топора о камень — глухой, утверждающий звук.

— Готовы. Врата уже трепещут. Они ждут нашего шага.

Я вздохнул, и этот глоток воздуха был последним вздохом обычного человека. Следующий сделает уже воин.

— Тогда собираемся. Выступаем через час. А пока… Мне надо поговорить с отцом. Иного раза может не случиться.

* * *

Мы с отцом стояли в старом оружейном зале, где на стенах еще висели щиты и мечи времен его молодости. Он казался еще выше и могучее в этом полумраке, будто сама седая старина вставала за его спиной.

— Сын, — его голос, обычно громовой, теперь звучал приглушенно, с непривычной хрипотцой. — Я… не знал, как начать. Тысяча лет. Целая тьма веков.

Он рассказывал. Медленно, с долгими паузами, словно перебирая тяжелые, острые осколки прошлого. О первых днях после моего исчезновения. О том, как мать, моя гордая, несгибаемая матушка, плакала по ночам, закрывшись в своих покоях, так, чтобы никто не видел. Как сестра, маленькая Настенька, рыдала в подушки, обзывая меня последними словами за то, что не сдержал данное ей слово. Как мои воины, седые уже ветераны, пируя, внезапно замолкали и переворачивали кубки, не в силах вынести тяжести вины за то, что не сберегли своего командира. Он говорил о долгих годах поисков возможности меня оживить, о пустых надеждах, о постепенном, горьком примирении с утратой.

Я слушал, и сердце сжималось в груди, словно в тисках. Перед моими глазами оживали эти картины, я чувствовал эту боль, разделенную теперь на двоих.

Но сквозь горечь в его голосе, за глубокими, как ущелья, морщинами, избороздившими его лицо, я видел и другое. Неизбывную радость от возвращения. И гордость. Тихую, безмерную гордость за меня, за то, каким я стал, за дела, которые вершил, даже не зная, что на меня смотрят отцовские глаза из мира теней.

— Ты вернул то, что строили наши предки веками, сын, — сказал он, положив тяжелую руку мне на плечо. — Ты не сломался. И теперь идешь на бой, от которого зависит все. Знай… Знай, что я тобой горжусь. Всегда гордился.

В этих простых словах было больше силы, чем во всех артефактах из императорской сокровищницы. Они стали последней, самой прочной пластиной в моих доспехах.

Вызванная мной Наталья прибыла для последних указаний. Если я не вернусь, моей сестре вновь предстоит занять трон. Но теперь все будет иначе. Теперь ее окружат не льстивые царедворцы, а верные сердцем люди, закаленные в огне предательств и войны. Наталья, с ее стальной волей и ясным умом, Вега, с ее безжалостной эффективностью, старые генералы вроде Громова, чья честь не подвергалась сомнению. Ей будет легче. А может, и нет. Бремя власти всегда тяжело. Но теперь у нее будет шанс.

Моя сестра, однако, меньше всего думала о власти и тронах в этот миг. Она влетела в зал, проигнорировав всех, и устремилась ко мне. Ее обычно радостное выражение лица куда-то исчезло, уступив место личику испуганной девочки.

— Братик, — дернула она меня за ремень амуниции, ее пальцы цеплялись за кожу, как острые птичьи коготки. — Ты опять меня бросаешь?

— Да, Настенька, — голос мой сам собой смягчился, став таким, каким был тысячу лет назад.

Я подхватил ее на руки — легкую, хрупкую — и сел на грубую дубовую скамью, усадив эту повзрослевшую красотку себе на колени, как делал когда-то. Она прижалась ко мне, и от нее пахло, как в детстве, — яблоками и солнцем, хотя за окнами была ночь.

— Но ты не переживай, я туда и обратно.

— Ты мне врешь, — прошептала она, и ее голос задрожал. — Я знаю, куда ты собрался. Там выжить нельзя. Я слышала разговор деда и Видара. Ты умрешь!!!

Последние слова сорвались на крик, полный такого животного, детского ужаса, что у меня внутри все оборвалось. Она заревела, глухо, безутешно, уткнувшись лицом мне в грудь, точно в щит от всего мира. Ее слезы пропитывали ткань моего походного дублета, жгли кожу.

— Ну что ты такое говоришь? — я погладил ее по шелковистым, темным волосам, пытаясь унять дрожь, охватившую и ее, и мое тело. — Никто, ни время, ни проклятые боги не смогут разлучить нас. Слышишь? Никто. Даже через тысячу лет я снова найду тебя и приду, где бы ты ни находилась.

— Обещаешь? — она подняла на меня заплаканные глаза, огромные, синие, как небо над нашим родовым озером. В них сосредоточились вся вера и все неверие мира.

— Клянусь в этом, — я ударил себя кулаком по груди, прямо над сердцем, и звук получился глухим и весомым. — Мечом моим, кровью моей, памятью предков. Никто и никогда не разлучит нас.

— Я верю тебе, но… Сердце болит. Здесь. — пожаловалась она, прижав маленькую ладонь к своей груди.

— Не переживай, родная. Я скоро вернусь. Ты даже заскучать не успеешь.

— Неправда, — всхлипнула она. — Я уже скучаю.

В этот миг дверь приоткрылась, и в проеме возникла могучая фигура Видара. Его ледяной взгляд смягчился на миг при виде нас, но тут же стал вновь неумолимым.

— Пора, Дерзкий. Все собрались. Время выступать.

Я еще раз изо всех сил обнял сестру, впитывая ее тепло, ее запах, чувствуя, как бьется ее маленькое, испуганное сердце. Потом осторожно поставил ее на ноги, поправил перевязь с мечом за спиной и поднялся.

— Будь мудрой правительницей, сестра. И просто будь. Для меня этого достаточно.

Я вышел из горницы, не оглядываясь, потому что знал — увижу ее лицо, и что-то во мне надломится. Каменный коридор поглотил меня. И тут меня накрыло.

Все повторилось. Слово в слово. Этот разговор, эти ее слезы, эта тоска в ее глазах — я уже видел это. Тысячу лет назад. Перед тем роковым походом, из которого я не вернулся. Тогда я тоже держал ее на коленях, тоже клялся вернуться. И не сдержал клятвы.

Внезапно налетевшие воспоминания, острые, как нож, сжали сердце ледяной рукой. Память? Нет. Эхо. Эхо прошлого, предупреждающее о возможном будущем.

Я остановился, прислонившись ладонью к холодному камню стены. Нет. Не может быть.