Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков

И теперь, глядя на нее, я с отстраненным удивлением ловил себя на том, что не чувствую ничего. Ни ярости, ни боли, ни жалости. Лишь… брезгливость. Как при виде красивой, но ядовитой змеи, которую по ошибке пригрел на груди. Все чувства были выжжены дотла. Остался лишь холодный пепел.

Она первая нарушила молчание, ее голос был тихим, хриплым, но без дрожи.

— Я слышала, на тебя было нападение. Рада, что жив.

В ее тоне, вопреки произносимым словам, не ощущалось ни капли радости. Лишь констатация факта.

— Слухи быстро распространяются, даже на самом дне. Твои новые друзья в очередной раз оказались недостаточно расторопны, — ответил я. — Один стал пылью, второй лишился головы. Прислужник Велеса. Это твой почерк, Арина? Или почерк твоего покровителя, князя Разумовского, чей труп гниет в безымянной могиле? Впрочем, нет, вы же темным продались, а тут явно светлый пантеон постарался.

Она не ответила, лишь опустила взгляд на свои сцепленные руки.

— Что ж, — я сказал, и мой голос прозвучал ровно и холодно, как сталь. — Пришло время поговорить.

Она медленно подняла на меня глаза. В них было что-то неуловимое — может, вызов, может, усталая покорность.

— О чем нам говорить, Ваше Величество? Все уже случилось. Вы все знаете.

— Я знаю, что ты предала. Знаю, что работала на Разумовского. Но это — цветочки. Мне нужны ягодки. Имена. Все имена. Кто еще входил в ваш кружок? Кто финансировал? Кто дал приказ на сегодняшнее покушение — ты ведь про него наверняка знаешь? Кто стоит за тобой, теперь, когда твой князь мертв?

Я упоминал о смерти Разумовского, как о чем-то само собой разумеющемся, хоть это и было не так. Но она видела, что князь исчез, и не могла знать, нашли ли мы его так быстро или нет. И непоколебимая уверенность в моем голосе должна была дать ей понять — точно нашли. И это лишило ее даже призрачной надежды на возвращение могущественного покровителя, который теоретически мог бы ее спасти.

Я наклонился чуть ближе через стол, не сводя с нее ледяного взгляда.

— И от того, что ты сейчас мне скажешь, будет зависеть, каким способом тебя казнят за государственную измену.

Она напряглась, и в ее глазах наконец-то мелькнул страх. Настоящий, животный.

— Ваше Величество… Мстислав…

— Гуманно и быстро, — перебил я ее, четко выговаривая каждое слово. — Или сначала пройдешь через все круги ада в пыточных Приказа. Полковник Бекендорф — большой энтузиаст своего дела. Он не использует банальные дыбы и раскаленные щипцы. Он умеет растягивать страдание на недели, сохраняя сознание и… относительную целостность объекта. А потом то жалкое подобие человека, что от тебя останется, казнят с особой жестокостью, принародно, в качестве наглядного урока для остальных. Так что выбирай. У меня нет времени на долгие уговоры и сантименты. Решай сейчас.

Глава 17

Глава 17

Арина сидела, сгорбившись, и казалось, тень от лампы, что нависала над ней, давила на девушку тяжелее любых оков. Мое холодное заявление о предстоящей казни повисло в воздухе, как приговор, высеченный на каменной плите.

Сначала она просто молчала, глотая воздух, ее плечи мелко дрожали. А потом подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел не страх перед смертью, а нечто иное — потребность выговориться. Исповедь обреченной.

— Все началось… давно, — хрипло прошептала она, в сорванном голосе угадывались слезы. — Я была никем. Рядовым молодым инженером из Академии, которую приставили к рутинной работе, обслуживанию механизмов в восточном крыле дворца. Я чистила шестеренки вентиляционных систем, проверяла паровые клапаны. И мечтала о чем-то большем, о возможности применить свои таланты… И он… он заметил меня. Князь Разумовский.

Она замолчала, собираясь с мыслями, ее пальцы судорожно сцепились.

— Сначала это были мелкие поручения. Передать записку. Запомнить, кто и когда заходил в кабинет к министру финансов. Потом — подслушать разговор. Он был так добр, так отечески заботлив. Говорил, что видит во мне большой потенциал, что я могу принести настоящую пользу Империи, а не просто пылиться среди механизмов. Он учил меня всему. Стал моим наставником. А потом… потом я уже была его глазами и ушами повсюду. В том числе и возле тебя.

Она говорила, а я молчал, превратившись в слух и память. Все эмоции сейчас были отключены, как ненужный прибор. Я видел перед собой не женщину, чье тело знал и чей смех так любил, а источник информации. Ценный актив, который вот-вот исчерпает свой ресурс и будет списан.

— Я долго не понимала, кому именно служу. Думала, что это какая-то внутренняя дворцовая игра, борьба кланов. Это было так захватывающе. После Москвы, где меня берегли как драгоценную статуэтку и пылинки сдували, эта новая жизнь, полная азарта и риска, казалась мне интересной, такой… манящей. Именно она должна быть столицей, а не жалкий Новгород. И многие так и считают. Отец говорил, что ее величие никому не превзойти и ее за глаза называют столицей империи, а отца императором. И все в ней было прекрасно, кроме скуки. Тогда я и перебралась сюда и верно служила Разумовскому, думая, что его путь приведет к величию не только страны, но и моего родного города.. Но потом… Потом я начала догадываться. В его кабинете я случайно увидела карту. Не нашу. С другими границами. И услышала, как он разговаривал с кем-то по кристаллу связи. Голос его собеседника был… нечеловеческим. Ужасный шепот из пустоты. И тогда прозвучало слово, которое я никогда не забуду. «Навь».

Девушка тяжело сглотнула, и по ее бледным щекам покатились слезы, оставляя блестящие дорожки на грязной коже.

— Он понял, что я что-то узнала. И тогда передо мной встал выбор. Острый, как топор палача. Умереть тут же, вследствие несчастного случая… Подумаешь, неудачно сорвавшаяся с лестницы сотрудница дворца… Или присоединиться к нему по-настоящему. Я выбрала второе. Мне было страшно. Я хотела жить.

— И ты зашла слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад, — констатировал я без всякого осуждения. Немного сочувствия заслуживает даже самый лютый предатель. Сочувствие палача, он дорого стоит.

— Да, — выдохнула Арина, и ее слова полились быстрее, она заговорила горячо, захлебываясь слезами и давней болью. — Я стала его правой рукой. Он мне доверял. И