Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков

Скандинавов, под предлогом нарушения договоров о рыбной ловле. Затем Тройственный союз — их посол вручил ноту, обвиняющую нас в «нечестивой магии и попрании святынь». Сегодня был курьер от горных кланов Кавказа — они объявляют джихад. Даже пиратские республики Островов Африканского Рога, которые мы считали нейтральными, прислали ультиматум с требованием открыть порты.

Я смотрел на эту карту, и холодная пустота разливалась у меня внутри. Мы были в кольце. Огромное, могучее государство, зажатое в тиски единым порывом.

— Причины? Все разные. А настоящая, как понимаю, одна?..

— Религия, — отчеканил Громов. — Верховный жрец Нормандии объявил нас «Империей Безбожников», чье существование оскорбляет богов. Его проповеди разносят по всем странам. Нас обвиняют в том, что мы отвернулись от ликов богов, в своей гордыне оскорбив их и лишив их защиты Землю. Это священная война, война за веру, государь. Самая настоящая.

Я медленно поднялся и подошел к окну. Ночь была черной, беззвездной. Где-то там, за этой тьмой, собирались армии, точились мечи, короли и полководцы, вдохновленные святой яростью, строили планы по разделу наших земель.

— Воевать на всех фронтах одновременно мы не сможем, — констатировал я, глядя на свое отражение в стекле. — Растянуть армию — значит потерять все. Даже наши дивизии не всесильны.

— Штаб предлагает стратегию упреждающих оборонительных ударов, — начал Громов, доставая другую карту, испещренную стрелами. — Сконцентрировать силы здесь, на севере, разбить скандинавов, пока они не соединились с фракийцами и саксами, затем…

— Затем мы получим удар в спину от горцев Кавказа, которых поддержат османы, а с моря высадят десант пираты, — оборвал я его, поворачиваясь. — Нет, Алексей Петрович. Мы не будем играть в шахматы на их доске. Мы поменяем правила.

Я вернулся к столу и взял небольшой кинжал-стилет, что лежал у меня вместо пресс-папье. Острием я ткнул в центр карты.

— Они объединились под одним знаменем. Знаменем веры. Но что объединяет любую империю, любое королевство? Единая воля. Воля одного человека. Короля. Императора. Шаха. Отнимите эту волю — и армия превратится в толпу, союз — в кучку враждующих между собой князьков.

Громов смотрел на меня, не мигая. Он начинал понимать.

— Ваше Величество, вы предлагаете… целевое устранение верховных правителей?

— Я предлагаю хирургическую операцию, — холодно сказал я. — Война без правил. В той войне, что они нам объявили, не может быть правил. Мы отправляем не армии. Мы отправим Тени. Небольшие группы диверсантов, лучших из лучших. Их цель — не сражения, не битвы. Их цель — голова змеи. Пусть их короли и императоры узнают, что значит бросать вызов нашей империи, не готовясь к ответному удару в самое сердце.

Генерал задумался, его грубые, иссеченные морщинами пальцы сомкнулись на ручках кресла.

— Это… рискованно. В случае провала это даст им еще больший повод для ярости. Святотатство, цареубийство…

— Они уже объявили нас безбожниками и исчадиями ада, — парировал я. — Что может быть хуже? Они не оставили нам выбора для благородной войны. Им нужна бойня? Они ее получат. Но не ту, которую ждут. Однако… — я опустил кинжал, — пока мы можем позволить себе немного подождать.

Я снова посмотрел на карту, но мысленным взором я видел не ее, а мрачные леса Нави, склеенные из теней и страха, и два темных сердца, что бились в ее центре — Кощей и Морана. Источник мертвящей силы, что питала эту божественную истерию.

— Есть корень проблемы, Алексей Петрович. Пока живы Кощей и Морана, пока стоят храмы, боги наших врагов получают их силу, их «благодать». Их мертвяки будут ползти на наши земли, а их жрецы будут черпать энергию из того же источника. Но уничтожь мы их…

— … и боги лишатся поддержки, — закончил за меня Громов, и в его глазах вспыхнул огонек надежды. — Мертвяки обратятся в прах. А короли, лишившиеся божественного покровительства, могут и передумать.

— Именно. Сначала мы выбиваем у них из-под ног магическую опору. Удар по Нави — наш главный приоритет. Атака уже готовится. А потом… — я снова провел острием кинжала по карте, на этот раз медленно, почти лаская ее, — потом мы посмотрим. Если они, лишившись своих покровителей, одумаются и отступят — тем лучше для них. Мы сохраним им жизни и троны. Ну, некоторые троны.

Я встретился взглядом с Громовым. В его взгляде уже не было сомнений. Был холодный, расчетливый азарт старого солдата, увидевшего новый, пусть и жестокий, путь к победе.

— А если нет? — спросил он, хотя ответ знал.

— А если нет, — я уронил кинжал на карту, и он с глухим стуком вонзился точно в сердце Европы, — что ж, не в первый раз нам приходится наказывать тех, кто приходит к нам с мечом. Пусть тогда их престолы опустеют, а их города запомнят цену своей гордыни. Мы дадим им шанс отступить. Но только один.

Громов поднялся, выпрямившись во весь свой богатырский рост. Теперь он снова был не уставшим стариком, а железным генералом Империи.

— Я понял, Ваше Величество. Штаб приступит к разработке диверсионных операций втайне. Будем готовы нанести удар, когда вы отдадите приказ.

— Хорошо. Держите это в строжайшей тайне. Отчеты — только лично мне. И, Алексей Петрович… — я остановил его у двери. — Молиться мы не будем. Но если есть у вас какие-то свои, другие варианты, можете попросить их о нас. Нам понадобится любая удача.

Он усмехнулся, коротко и сухо.

— Я всегда полагался на магию и штыковую атаку, государь. И на волю русского солдата. Этого пока хватало.

Дверь закрылась, и я остался один. Тиканье часов снова заполнило пространство, но теперь оно звучало иначе. Это был не звук ожидания, а отсчет времени до начала большой охоты. Охоты на богов и королей. Я подошел к карте, вытащил стилет и убрал его. На пергаменте осталась маленькая, но зияющая дыра. Первая из многих.

Я потушил лампу на столе, погрузив кабинет в полумрак. Сквозь окно пробивался первый, жидкий свет зари. Рассвет нового дня. И новой войны. Войны, которую будут вести не полки, а тени. И я готовил эти тени к атаке.

Утро застало меня за тем же столом, в кресле, в котором я и задремал на пару часов, свалившись в короткий, тревожный сон, полный теней и невысказанных обвинений. В висках стучало, будто я провел ночь в кузнице, а не над бумагами.