Путь Строителя 7 - Алексей Ковтунов

шептаться. Один мужик, зашедший туда с перевязанным предплечьем и серым от боли лицом, вышел через четверть часа и крутил рукой так, будто всю жизнь только и делал, что мельницу изображал. Повязку содрал, и под ней оказалась розовая полоска свежей кожи вместо воспаленного рваного края, который Тобас успел разглядеть на входе.

Другой, зашел вроде бы с кашлем, а вышел уже без него и дышал полной грудью, но с ошалевшими глазами.

А третий, тощий мужичонка из беженцев, прошлепал мимо Тобаса и поведал очереди, что внутри творятся невообразимые вещи, что хворь отступает прямо на пороге, тело наливается силой, дышится легче, и вообще он впервые за неделю сходил по нужде, и это, по его мнению, главное чудо из всех.

Очередь после этого заметно оживилась, все-таки если кто-то внутри лазарета сходил по нужде, да еще и после недели накоплений… В общем, задумались люди, а надо ли оно, лечение такое.

Тобас постоял и посмотрел на само здание. В строительстве он разбирался примерно как свинья в кружевах, но даже ему было видно, что постройка крепкая. Стены ровные, толстые, углы посажены плотно, и даже непривычный поблескивающий пол внутри выглядел основательно.

Такое точно само не упадет и ветром не сдует, хотя к крыше вопросы все же имелись, потому что черепица на ней была собрана явно откуда попало, с разных домов и вышек, и смотрелась пестро, будто с десятка разных крыш стянули. Где-то красноватая, где-то серая, а в одном месте и вовсе зеленоватая, будто мхом успела зарасти до того, как ее сняли и перетащили сюда.

Но в остальном да, таких построек в этой деревне раньше не было.

Вроде бы порадоваться надо, ведь лазарет правда нужен, люди болеют, раненых привезли, и вот он стоит, работает, действительно лечит. Порадоваться бы, а не получается, потому что Тобас прекрасно знает, кто это построил, и от этого знания кислая тяжесть в груди только расползается шире.

Рей раздражает, причем так, что аж зубы сводит.

Когда отец послал помогать, а Хорг с Реем в итоге направили на рубку железного дерева, Тобас думал, что наконец покажет, чего стоит. Нарубит больше всех, притащит гору стволов, и отец скажет хоть одно доброе слово, хотя бы кивнет одобрительно, хотя бы посмотрит так, как смотрит на Кейна или Вельта, когда те возвращаются с охоты.

Но не похвалил и даже не кивнул… А после того случая с барсуком стало только хуже, потому что парни, с которыми сидели на ветках, теперь общаются с Тобасом заметно прохладнее. Вроде и не отворачиваются, но разговоры сами собой затухают, когда он подходит, а раньше такого не было.

Уважение, которое копилось годами, рассыпалось за полчаса на скользкой ветке железного дерева. И ведь самое обидное, что Тобас спасал их там, дважды ловил соскальзывающих, держался, командовал, не дал никому запаниковать. Но запомнили не это, запомнили, что топор лежал у корней, а сын старосты так и не спрыгнул.

Потом еще выяснилось, что отец приставил Вельта следить за ним. Не за рощей, не за парнями, а именно за ним, Тобасом, потому что не доверял. И ведь правильно не доверял, если бы не та стрела, барсук бы кого-нибудь точно достал. Но от правоты отца легче не становилось, наоборот, жгло еще сильнее…

С кислейшим лицом Тобас свернул от лазарета и пошел дальше, сам не зная куда. Просто шел, потому что стоять на месте и смотреть на чужие достижения было невыносимо.

Увидел рябого и длинного, оба стояли у обжиговых ям и месили глину вместе с какими-то мужиками. Работали бодро, перебрасывались шутками, и рябой даже засмеялся чему-то, что длинный буркнул себе под нос. Подрабатывают, значит. Сурик их пристроил, этот шустрый мальчишка, который таскается за Реем и выполняет его поручения, а теперь и сам раздает указания, будто вырос на голову за последний месяц.

Другие парни ушли на заготовку леса с мужиками, там после Больда надо разгрести завалы и притащить в деревню все, что годится на стройку. Тоже при деле, тоже заняты, и никто не бродит по деревне без цели, один Тобас.

Куда ни глянь, везде напоминания. Вот вышки стоят по периметру, ровные, крепкие, его вышки, Реевы. Вот башни у ворот, и вот эти уже выглядят внушительно, не поспоришь, поди свали такую. На рынке, мимо которого Тобас прошел, стараясь не задерживаться, две женщины остановились у прилавка и обсуждали кого-то, и Тобас хотел бы пройти мимо, но слух зацепился сам.

— Видела вчера Рея у лазарета? Совсем возмужал, даже взгляд другой стал.

— Да, крепкий стал, и руки-то вон какие, в мозолях все. А ведь совсем пацан был, помнишь, как по рынку крутился?

— Ну дак, кто ж его не помнит…

— Да что ж ты за мразь такая… — тихо прошипел Тобас и, сжав кулаки, свернул в первый попавшийся проулок, лишь бы не слышать дальше.

Петлял дворами, перешагивал через корыта и поленницы, обходил чужие огороды, пока не забрел на окраину, туда, где дома стоят реже и народу почти нет. Тихо, спокойно, где-то скрипит калитка на ветру, бродят несколько кур, и из-за забора доносится такой храп, что у соседнего дома с крыши медленно сползла черепица и с глухим стуком шлепнулась в траву.

Больд, надо полагать, отдыхает после трудов. Сосед его вышел, оглядел черепицу на земле, потом забор, из-за которого доносился храп, вздохнул и полез обратно на крышу поправлять. Видимо, уже не в первый раз.

Вот тут точно никаких напоминаний. Тихо, глухо, тоскливо, и вряд ли кто-нибудь станет обсуждать тут чужие заслуги. Тобас привалился к чьему-то забору и закрыл глаза.

— Тревога-а-а-а!

Истошный вопль разорвал тишину. Тобас дернулся, рука сама метнулась к поясу, и нож лег в ладонь уверенно, как на тренировках. Сердце заколотилось, но не от страха, а от чего-то другого, горячего и злого, что поднималось из живота и толкало вперед.

Вот он, шанс!

После той ветки Тобас много думал, ночами ворочался и прокручивал в голове, что надо было поступить иначе. Спрыгнуть, подобрать топор, вложить Основу в лезвие и ударить. Он ведь умеет, отец учил.

Лучшие учителя, какие есть в этой деревне, годы тренировок, и все впустую, потому что в нужный момент ноги отказались слушаться. Но сегодня будет не так… Сегодня точно не так, потому что если и сейчас не получится, то можно вообще перестать себя уважать.

Выскочил на улицу, побежал на крик и увидел запыхавшегося солдата, который хватал ртом воздух, согнувшись пополам и упираясь руками