Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин

— Ну как там, в Майами? — спросила она.

— Хорошо. В меня стреляли два раза.

Я заметил настороженный взгляд, каким она окинула меня.

— Нет, не задели. Двоих наших ранили, я убил одного. — Я взял у нее пальто, повесил на крюк у двери. — Подробности расскажу за ужином.

Николь прошла на кухню. Осмотрела плиту «Чемберс», холодильник «Кенмор» и круглый дубовый стол. Подошла к окну, посмотрела наружу на задний двор.

— Хорошее окно.

— Спасибо.

— Я не комплимент тебе делаю. — Она обернулась. — Это просто окно. Хороший вид, только оно слишком большое. Я бы повесила на него что-то поплотнее.

— Шторы?

— Шторы или жалюзи. И, желательно, не белые. — Она открыла пакет «Маркет Гарденс». — Стейки, рибай, по фунту каждый. Хлеб, багет. Сливочное масло «Кэрриголд», настоящее ирландское, твое в холодильнике еще со времен войны за Независимость. Помидоры. Латук. Картошка для запекания. Бутылка «Бордолино» семидесятого года.

— Я уже поставил разогреваться томатный суп.

— Митчелл тебе надо честнее распределять, кто на что способен. Я готовлю ужин, а ты открываешь вино.

Я открыл бутылку штопором «Лагиоле», который Николь привезла с собой, мой штопор я еще не нашел среди вещей. Налил в два стакана, обычных, для воды, других у меня в шкафу не было. «Бордолино» темно-рубиновое, с тонким древесно-вишневым запахом.

Николь развернула стейки на тонкой деревянной разделочной доске, которую она тоже привезла с собой. Посолила крупной серой солью, поперчила свежемолотым перцем, мельницу она тоже привезла, складную «Пежо», в кармане пальто.

— Ты ездишь по Вашингтону с мельницей в кармане?

— Я ездила в гости к ничем не обустроенному агенту ФБР. Поэтому я подготовилась.

— У меня есть перец в шкафу.

— Молотый, наверное.

— Ну да, а какой же еще.

— Это не перец, Митчелл. Это серая пыль.

Поставила сковороду «Гриссволд» на сильный огонь. Чугун потемнел, начал жирно блестеть нагревшись.

Когда сковорода раскалилась настолько, что капля воды на ней испарилась мгновенно, сверкнув как фотовспышка, Николь положила стейки. Жир сразу зашипел, мясо схватилось темно-коричневой коркой за пятнадцать секунд. Перевернула. Еще пятнадцать секунд. Сняла с огня.

— Дай тарелки.

— Честно говоря не знаю где здесь они.

Она открыла соседний шкаф, нашла еще две тарелки от прежних хозяев, простые белые с зеленой полосой по краю, помыла их в холодной воде и вытерла полотенцем.

Мы сели за круглый дубовый стол. На столе стояли две тарелки со стейками, нарезанный багет, тонко смазанный «Кэрриголд», помидоры с латуком в простой деревянной миске и два стакана вина.

Над столом горела голая лампочка под потолком на сорок ватт, без абажура. Свет холодный и ровный.

Николь подняла стакан.

— За что? — спросил я.

— За то, что ты позвонил. Хотя и не планировал.

Чокнулись. Я отпил «Бордолино», кислотное, с легким терпким хвостом, как пишут в журнале «Гурме».

Первые минуты ели молча. Николь резала стейк аккуратными квадратными кусочками. Я рассказал как было в Майами и добавил про Реестр.

— Митчелл, — сказала она, когда выпила половину стакана. — Если это правда, я не знаю как быть.

После ужина мы оба надели верхнюю одежду и вышли на задний двор. Николь в моей старой куртке «Филсон».

Куртка ей была велика, рукава ниже запястий, плечи висели. Воротник она подняла до ушей. Я в зимнем темно-сером пальто, в шапке-ушанке.

Прошли по гравийной дорожке к сараю, серому от непогоды, с одной двустворчатой дверью и маленьким окошком. Внутри пусто, я зашел один раз, осмотрелся и закрыл.

У сарая остановились и долго смотрели на поле.

Поле мерзлое, со слабым покровом снега, тонким и серым в темноте. На западе, в полумиле, горели одинокие огни усадьбы моих ближайших соседей, я их еще не встречал. На восток пустое поле и тоже лесополоса. На юге дальше шоссе сто двадцать три, по которому изредка проезжали машины, фары мелькали далеко в просветах деревьев.

Над всем этим горели звезды. Большая Медведица низко над северным горизонтом, Орион высоко над южным, Сириус, как маленький белый прожектор, у юго-восточного края неба.

Николь стояла рядом, держа руки в карманах слишком большой для нее «Филсон». Дыхание паром выходило в воздух.

— Хорошее место, — сказала она.

Вернулись в дом. Николь повесила «Филсон» обратно на крюк, разулась и прошла в спальню. Я выключил голую лампочку на кухне, оставил гореть только «Дайлайт» на фанерной коробке.

В полночь мы лежали под одеялом на матрасе, в темноте. Николь дышала ровно, она засыпала быстро, профессиональная привычка солдатов и людей с ненормированным графиком.

Я не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок, на молдинг по углам, едва различимый в темноте.

В голове роились разные мысли. О папке с Аляской, лежащей на фанерной коробке. Потом вспомнил Майами. Наконец подумал о Корвине. Сам не заметил как уснул.

Проснулся я в два часа ночи.

Не от звука будильника и не от того, что Николь шевельнулась. Она лежала все также неподвижно, и дышала ровно.

Это что-то другое. Что-то изменилось.

Я слушал с минуту лежа на спине с открытыми глазами. Тишина в доме.

Холодильник «Кенмор» ровно гудел компрессором, звук не менялся. Часы «Уэстклокс» тикали на фанерной коробке.

Где-то скрипела половица от температурного сжатия дерева, это нормально, я слышал ее каждую ночь. Ветка яблони у крыльца стукала о стену от порывов слабого ветра.

Но еще я услышал шум со стороны лесополосы.

Это не ветер. Я бы услышал ветер заранее, он сначала шелестит верхушками деревьев, потом прилетает к дому.

Это другое. Один короткий звук. Сухой треск, как будто кто-то наступил на ветку.

В декабре в Виргинии в лесу нет крупного зверя. Олени уже легли на зимовку, ходят редко, в сумерках. Койотов в Фэрфакс-каунти мало, они избегают человеческого жилья. На ветку может наступить собака или человек.

Я медленно, очень медленно протянул правую руку к фанерной коробке. На ней рядом с лампой и часами лежал «Смит-Вессон Модель десять» с полным барабаном. Подвинул его к себе, не шевелясь корпусом.

Николь открыла глаза, стоило мне прикоснуться к револьверу.

Она не подняла головы, лежала на боку, лицом ко мне. В темноте я видел только блеск ее глаз.

— Что там? — шепотом, едва слышно спросила она.

— На пол, — также шепотом ответил я. — За кровать.

Она не спросила что случилось и в своем ли я