По прозвищу Святой. Книга пятая. - Алексей Анатольевич Евтушенко

Чокнулись, сделали по глотку.

Двери распахнулись, вошёл Сталин в сопровождении Берия и Ворошилова.

— Посмотри, Лаврентий! — воскликнул он, улыбаясь в усы. — Без нас пьют. Безобразие, как считаешь?

— Полностью с тобой согласен, Коба, — поддержал шутку Берия. — Учтём.

— Да разве это пьём, товарищ Сталин, — подал голос бесшабашный Ян Кос. — Так, баловство одно. Вот, ждём, когда нас за столы пригласят, тогда и выпьем.

— Это правильно, — добродушно согласился Сталин. — И выпьем, и закусим, можете не сомневаться. Молодые, идите сюда.

Максим и Людмила подошли.

— Поздравляю вас, — сказал Сталин. — Даже в такие трудные времена, которые мы переживаем сейчас, у людей должны быть праздники и радость. Вот я сегодня смотрю на вас, и моё сердце испытывает настоящую радость. Большое вам за это спасибо. Диди мадлоба, как говорят у нас в Грузии.

— Вам спасибо, товарищ Сталин, — искренне ответил Максим. — Без вас этот праздник был бы невозможен.

— Подарок за мной, о нём скажу позже. Ещё раз поздравляю!

Он пожал руку Максиму и Людмиле (та ещё и порывисто чмокнула вождя в щёку, чем окончательно привела его в хорошее настроение).

— А что это мы стоим, действительно? — осведомился Сталин после того, как молодых поздравили Берия и Ворошилов. — Вот товарищ лейтенант, — он бросил весёлый взгляд на Коса, — правильно сказал. Хочется уже выпить и закусить. У нас свадьба или как?

Не прошло и двух секунд после его слов, как двери в Екатерининский зал распахнулись, и распорядитель пригласил гостей за столы. Праздник начался.

Роль тамады взял на себя Клим Ворошилов.

Об этом было договорено заранее, когда только ещё утверждался список гостей.

Утверждался он Сталиным, который начал принимать активнейшее участие буквально во всех делах и начинаниях Максима, поскольку понимал, что от этого человека, не меньше, чем от него самого, зависит теперь будущее страны.

— Ты думал, кто на вашей свадьбе будет тамадой? — спросил он, прочитав список и задав несколько вопросов, которые касались бывших сослуживцев Максима.

— Хотел предложить вам, товарищ Сталин, — ответил Максим. — Кому ещё быть тамадой, как не грузину?

Сталин улыбнулся.

— Кроме меня есть Лаврентий и, гляжу, ещё один мингрел, — он посмотрел в список. — Муса Герсамия. Откуда он родом, кстати, не помнишь?

— Сенаки. Сейчас называется Миха-Цхакая.

— Помню, помню. Самагрело. И Миха Цхакая помню, конечно. Он мой учитель в каком-то роде, знаешь?

— Нет, — ответил Максим. — Не знал. Знаю только, что он — один из старейших революционеров, который ещё жив.

— Он старше Ленина, — сказал Сталин. — Лет на пять, если мне память не изменяет. Да… Так вот, вернёмся к тамаде. Спасибо за предложение, но я не могу быть тамадой. По причинам, о которых тебе знать не обязательно. Лаврентий тоже — репутация не та. Этого твоего Мусу Герсамия мы не знаем, да и не по чину ему, молодой слишком. Поэтому предлагаю Клима Ворошилова. Хоть он и не грузин, но получается у него хорошо, можешь мне поверить.

Так маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов и стал тамадой на свадьбе Максима и Людмилы.

Первый тост он предоставил Сталину.

Вождь поднялся с бокалом вина в руке.

— Товарищи! Сегодня у нас, можно сказать, семейный праздник. Свадьба Максима и Людмилы. Я не буду здесь рассказывать, кто такой Максим Седых, вам всем известна его удивительная, можно сказать фантастическая, история. Скажу о Людмиле. Эта простая русская советская девушка, с десятью классами и одним первым курсом Киевского мединститута за плечами… Я не ошибаюсь? — Сталин посмотрел на Людмилу.

— Не ошибаетесь, товарищ Сталин, — сказала Людмила.

— Так вот, — продолжил Сталин. — Эта, повторю, простая русская советская девушка встретила в партизанском отряде, где воевала, защищая Родину, человека из будущего — Максима Седых, и они полюбили друг друга. Полюбили так крепко, что преодолели все преграды, которые сами по себе достойны романа и даже кино, и стали мужем и женой. У них уже родились дети — замечательные двойняшки, мальчик и девочка, я их видел и даже на руках держал.

Сталин улыбнулся, гости засмеялись, кто-то-то зааплодировал.

— Подождите, — поднял ладонь Сталин. — Я ещё не закончил. Кто-то скажет, что их встреча, встреча Максима и Людмилы, я имею в виду, — случайность. Но я так не думаю. Таких случайностей не бывает. Не буду долго разглагольствовать, но скажу, что союз этих двух прекрасных молодых людей символизирует прямую и плодотворную связь между нашим, советским настоящим и светлым будущим. Тоже обязательно советским. Крепко символизирует. Мы смотрим на Максима и Людмилу и понимаем, что, благодаря таким людям, как они, Советский Союз победит, преодолеет все невзгоды, и за его будущее, а, значит, и будущее всего советского народа можно не беспокоиться. Ну, разве что так, совсем чуть-чуть, — он улыбнулся. — Мы же люди, а не машины, нам положено беспокоиться. Поэтому, дорогие товарищи, я предлагаю тост за молодожёнов. За Максима и Людмилу! Пусть их любовь только крепнет год от года. Потому что любовь — это главное. Без любви не бывает ничего настоящего. Позволю себе процитировать.

Сталин сделал паузу, оглядел присутствующих внимательным взглядом и начал:

— Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Знаете, кто это сказал?

Гости молчали, переглядываясь.

Даже те, кто знал, не решались произнести вслух. Мало ли. Осторожность никогда не помешает.

Максим не помнил наизусть, как дальше, но цитату узнал и обратился к КИРу за помощью. Тот мгновенно нашёл текст.

— Любовь долготерпит, — продолжил Максим, — милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,

не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

не радуется неправде, а сорадуется истине;

все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Апостол Павел.