Первый секретарь - Григорий Ясинский

Он действительно мог пойти. Ещё вчера я рассчитывал лишить Брежнева времени, не допуская мысли, что тот попробует купить себе новые три месяца у самого Хрущёва. Сейчас возможность была слишком явной, чтобы отмахнуться от неё. Купить он ее мог, скорее всего, рассчитавшись именно нами.

— Вы ему про сегодняшний обед расскажете?

— А что такого в сегодняшнем обеде? — не понял Леонид Ильич.

— Пока ничего. Вы позвали нас послушать, что мне сказал Никита Сергеевич. Допустим, он вам поверит. Потом спросит, что отвечал Александр. Что Николай говорил про охрану. Кто ещё недоволен. Вы сможете объясниться за себя, но за всех вас никто объясняться не уполномочивал, — очень конкретно так намекаю я.

— Ты меня предателем выставляешь? — побагровел уже Брежнев.

— Я спрашиваю, как вы собираетесь это сделать. Он вам тот же вопрос задаст. Только я сейчас могу подождать ответа, а он потребует сразу.

Шелепин заговорил прежде, чем Брежнев успел на меня обрушиться:

— Леонид Ильич, давайте не будем друг другу приписывать того, чего ещё никто не сделал. Ни вы нас выдавать не собираетесь, ни Володя вас не обвиняет. Но если каждый начнёт отдельно объясняться с Никитой Сергеевичем, он нас по отдельности обязательно разберёт. Даже следствия не нужно. Вам скажет, что Александр рвётся наверх. Мне — что вы уже отказались от своих слов. Проверять друг у друга пойдём?

— А что ты предлагаешь? Завтра прийти и сказать, что Галюков прав?

— Если завтра окажется, что нас поддерживают — тогда прийти и поставить вопрос. Но сначала понять, кто поддерживает. Сегодня, а не через месяц, — вот главное предложение от Шелепина.

Не паниковать и не прятаться, а продолжить делать свое дело, потому что Игнатов теперь никуда не денется. Даже если сможет устоять и не сдаст никого, вскоре Хрущев до всего додумается, для начала попробует вывести Брежнева и Хрущева из Президиума.

«Тебя тоже из Комитета попросят, будь уверен. Именно за беззубую работу, когда проспал заговор под носом. И сам, наверно, в нем участвовал», — напоминаю я себе.

В дверь постучали. Подгорный ответил с раздражением, которого женщина на кухне ничем не заслужила, потом сам пошёл забирать поднос. Когда он вернулся, Брежнев уже говорил нормальным голосом, хотя ещё тяжело дышал.

Леонид Ильич наконец зажёг сигарету. Первую затяжку сделал слишком глубоко и сразу закашлялся.

— Николай в одном прав. Дёргаться сейчас нельзя. Мы ещё даже не знаем, кто вообще готов говорить всерьёз. Михаилу Андреевичу я не звонил. С Петром тоже надо спокойно поговорить. Дмитрий Степанович сегодня одно скажет, завтра другое, пока не поймёт, где собралось большинство. Если сейчас побежим по людям, Никита сам всё за нас соберёт.

Он перечислил фамилии без паузы. Суслов. Шелест. Полянский. Не список заговорщиков — порядок его работы.

Только я уже знал, чем эта работа закончится. До сегодняшнего собрания подобное знание оставалось чем-то вроде карты чужого маршрута. Оно было просто полезно, пока дорога не изменилась. Теперь я впервые увидел сам механизм. Леонид Ильич не собирался хватать кресло одним резким движением. Он собирался постепенно все сделать так, чтобы к нужному дню другого удобного решения уже ни у кого не осталось.

Дай ему август. Потом сентябрь. Шелест подготовит украинцев. Подгорный проведёт тех, кого знает лучше нас. Кириленко подтянет своих. С каждым отдельно Леонид Ильич будет говорить не о будущем первом секретаре, а о том, чего конкретный человек боится после Хрущёва. Когда они соберутся вместе, большая половина будет уверена, что сама пришла к одному и тому же выводу.

Я слишком хорошо знал результат, чтобы проверять эту схему ещё раз.

— До осени мы ждать не будем, — сказал я, немного проговорившись про свое знание, но никто ничего не понял.

Подгорный даже не сразу понял, что я ответил не на последнюю реплику Брежнева.

— А кто говорит про осень?

— Леонид Ильич сейчас именно про неё и говорит. Сначала Михаил Андреевич, потом Пётр, потом Дмитрий Степанович. Потом ещё кто-нибудь. Никита Сергеевич тем временем проверяет источник сведений и нас самих. Каждый день после сегодняшнего работает уже не на нас, — я сейчас убежден в своих словах.

— А беготня по Москве будет работать? — спросил Брежнев. — Ты сам вчера говорил Николаю Григорьевичу не объясняться первым.

— Объясняться не надо. Договариваться надо, — твердо сказал я.

— С кем? Ты мне большинство покажи. Ты представляешь, сколько людей надо обойти? Не здесь, не за этим столом. В Президиуме поговорить, с секретарями, с областями. У каждого свои вопросы. Один боится, что начнётся пересмотр, другой — что ничего не изменится. Им всем что сказать? Что Александр и Володя предлагают не ждать? — чуть не кричит Брежнев.

Леонид Ильич должен первым решить, что теперь скажет своим людям. поэтому негодует сильнее всех нас.

— Можно ведь и прекратить, — сказал Леонид Ильич. — Ты понимаешь? Если всё действительно так, как ты представляешь, люди могут отказаться.

— Тогда пусть откажутся сейчас. Я не стану обещать им, что до октября ничего не изменится, — продолжаю я свой шантаж.

— А я стану? Зачем ты так говоришь, будто я им гарантии выдаю? Я с каждым разговаривал, Володя. Они меня знают. Ты сейчас потребуешь ответа, а человек ещё и с другими не успел условиться.

— Назовём тех, кто готов выступить. Кто не готов — будем разговаривать. Ты считаешь, что до конца июля это невозможно? По кому не успеваем?

Брежнев начал с Суслова, затем назвал Полянского и Воронова. Про последнего сказал, что Николай Викторович уже говорил с ним и возражений нет.

— Против чего нет? — спросил Шелепин. — Против обсуждения или против освобождения Никиты Сергеевича?

— Против освобождения, Саша. Мы не вчера начали.

— А по кандидатуре?

— По кандидатуре будем говорить. Ты не мешай всё в одну кучу.

Воронов, значит, ещё не определился. Ему пятьдесят три года, он возглавляет российское правительство, входит в Президиум, но впоследствии так и не научится соглашаться с Брежневым. В семидесятых его уберут вместе с многими.

«Но поддерживать Шелепина он из-за будущей обиды не станет, а обиду я ему всё равно не объясню. Придётся предложить то, что нужно ему сейчас».

Подгорный поставил жаркое между нами и остался стоять. Пар от картошки поднялся к его очкам, он снял их и спросил:

— А если Алексей не согласится? Если Михаил скажет, что мы