Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

class="p1">Мы усовершенствовали её. Игнат выковал новые шарниры. Пружина из рессорной стали работала мягко. Кузьма не хромал — он вышагивал с характерным лязгающим звуком, словно Терминатор, попавший в эпоху Ивана Грозного.

Мужики его побаивались. Говорили, что нога заговоренная. Кузьма эти слухи поддерживал, иногда специально ударяя стальной пяткой о камень, чтобы высечь искру.

— Давление в норме! — проорал он мне сквозь шум, увидев меня в дверях. — Вал держит! Вибрация ушла!

Я показал ему большой палец.

— Глуши! Гости идут!

Кузьма налег на рычаг. Заслонка опустилась, перекрывая поток воды на колесо.

Грохот стих. Колесо по инерции сделало еще пару оборотов и встало.

Наступила тишина, в которой звенело в ушах.

В дверях появился Прошка, а за ним — дьяк Вяземский.

Дьяк был человеком грузным, в дорогой шубе (несмотря на лето, статус обязывал потеть), с золотой цепью на груди. Он брезгливо поджимал губы, глядя на опилки, усеявшие пол.

За ним жались два писца с книгами и пара стражников.

— Вот, — Прошка указал на меня широким жестом. — Инженер Мирон. Глава слободы.

Вяземский окинул меня взглядом. Я был в простой льняной рубахе, штанах, перепачканных смазкой. Никакого золота, никаких мехов.

Но он знал, кто я.

Слухи о «Колдуне», уничтожившем армию Авинова, дошли до Столицы в таких красочных подробностях, что я сам удивлялся. Говорили, что я летаю по воздуху и ем железо.

— Здрав будь, Мирон Андреевич, — сказал дьяк осторожно. Голос у него был высокий, скрипучий. — Шумно у вас. И пыльно.

— Работаем, Афанасий Петрович, — я вытер руки ветошью. — Прогресс шума не любит, но требует.

— Прогресс… — он попробовал слово на вкус, словно кислую ягоду. — Странные слова говоришь. Князь велел проверить, как вы грамоту его исполняете. Налоги, порядок, благочиние.

Он покосился на Кузьму.

Механик сделал шаг вперед.

ДЗЫНЬ. Скрип.

Стальная нога ударила в доску пола.

Дьяк вздрогнул, попятился.

— Это… это кто?

— Главный механик Кузьма, — представил я. — Пострадал в борьбе с изменниками. Но, как видите, мы своих не бросаем. Починили.

— Починили человека? — дьяк перекрестился мелким крестом. — Господи, спаси и сохрани… Грех это. Против естества.

— Грех — это когда человек от безделья и пьянства пропадает, — отрезал я. — А когда он трудится на благо Князя и слободы — это благодетель. Верно?

Вяземский не нашелся, что ответить. Аргумент «на благо Князя» крыл всё.

— Верно… — пробормотал он. — А что это за… машина?

— Лесопилка. Водяной привод. За день делаем столько досок, сколько вся волость за месяц не напилит.

Глаза дьяка хищно блеснули. Цифры он любил.

— За месяц, говоришь? Это ж сколько товару… А лес чей?

— Лес Божий. А работа наша. Десятину Князю, как в грамоте прописано, отгрузим. Остальное — на продажу. Нам железо нужно, медь, инструменты.

— Десятину… — дьяк быстро прикинул в уме. — Это хорошо. Это Князю понравится. А то пишут про вас всякое… Мол, колдовством промышляете.

Я подошел к нему вплотную.

— Афанасий Петрович. Нет никакого колдовства. Есть физика и механика.

Я положил руку на массивный деревянный вал.

— Вода падает — колесо крутится. Колесо крутится — пила ходит. Где тут бесы? Тут чистый расчет. Хотите, чертежи покажу?

— Не надо! — замахал руками дьяк. Чертежей он боялся больше, чем бесов. — Верю. Главное — чтобы бунта не было. И чтобы доход был.

— Бунта не будет. Сытые люди не бунтуют.

— Это верно… — он успокоился. — Ну, показывай дальше. Что там у вас еще?

Мы вышли наружу.

Я провел его по слободе.

Это была экскурсия не для него. Это была экскурсия для меня самого. Я смотрел и видел, что мы сделали за эти полгода.

Вот новые дома. Не землянки, а срубы. Светлые, высокие. С печами, сложенными по моей схеме (с нормальным дымоходом и тягой).

Вот кузница. Она выросла вдвое. Теперь там работали три горна. Игнат командовал целой артелью. Они ковали не только гвозди. Они ковали инструменты, детали для мельницы, оси для телег. Металл мы покупали у купцов, которые, почуяв выгоду, потянулись к нам караванами, несмотря на слухи о «проклятом месте».

Вот склады. Забитые зерном (мы выменяли его на доски и инструменты), рыбой, шкурами.

Вот школа.

Да, школа.

Обычная изба, где Егорка учил детей грамоте и счету.

Это была моя главная инвестиция.

Я завел дьяка внутрь.

Два десятка чумазых пацанов и девчонок сидели на лавках и скрипели грифелями по бересте.

— Аз, Буки, Веди… — тянули они хором.

Егорка, возмужавший, с пробивающимися усами, ходил между рядами. Увидев нас, он поклонился.

— Учение книжное? — удивился Вяземский. — Зачем холопам грамота?

— Чтобы они могли чертеж прочитать, — ответил я. — Чтобы могли накладную проверить и не дать себя обмануть. Мне нужны не холопы, Афанасий Петрович. Мне нужны специалисты.

Дьяк покачал головой.

— Опасно это, Мирон. Умный мужик — беда для барина.

— У нас нет барина, — сказал я жестко. — У нас слобода вольная. И люди здесь вольные. Они работают не из-под палки, а за долю.

Это была революция. Тихая, экономическая революция в отдельно взятом лесу. Я вводил капитализм и хозрасчет. И это работало лучше, чем кнут.

Мы закончили обход у дома Серапиона.

Десятник (теперь — начальник стражи слободы) встретил нас на крыльце. Он был при полном параде, в кольчуге, начищенной до блеска.

— В округе тихо, — доложил он дьяку, глядя на того сверху вниз. — Разбойников разогнали. Остатки банды Авинова выловили и передали вашим людям в крепость. Дороги безопасны.

Вяземский кивнул. Сила Серапиона ему нравилась. Порядок он уважал.

— Добро. Бутурлина-то, супостата, в Столице пытали. Признался во всем. И про Литву, и про заговор. Казнили его.

Я почувствовал облегчение. Последняя ниточка, связывавшая нас с прошлым, оборвалась.

— Значит, война окончена? — спросил я.

— Окончена, — дьяк вздохнул. — Теперь мирная жизнь. Налоги, отчеты… Скука.

— Скука — это лучшее, что может случиться с государством, — улыбнулся я. — Пойдемте обедать, Афанасий Петрович. У нас пироги с рыбой. И медовуха.

Вечером, когда дьяк уехал (увозя с собой воз подарков и отчет, в котором говорилось, что «в Малом Яре всё благочинно, хоть и странно»), я остался один.

Я сидел на берегу реки, на том же месте, где когда-то стояла баржа «Зверь».

Солнце садилось,