Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

в Кузьму кружку первача. Он глотал рефлекторно, давясь. Потом еще одну. Он обмяк, его дыхание стало тяжелым, хриплым.

Мы привязали его к полку сыромятными ремнями. Руки, здоровую ногу, грудь.

— Держи больную ногу, — скомандовал я Игнату. — Держи так, чтобы не дернулась, даже если он небо расколет криком.

Я помыл руки в кипятке. Протер их спиртом.

Взял нож.

«Я не хирург. Я не врач. Я инженер. Я чиню механизм. Это просто сломанная деталь. Её нужно удалить, чтобы спасти машину».

Я твердил это как мантру, пытаясь унять дрожь в руках.

Я сделал первый надрез. Выше колена, там, где ткань была еще живой.

Кровь брызнула темной струей.

Кузьма, несмотря на самогон, выгнулся дугой. Из его горла вырвался вой. Глухой, страшный, животный вой.

— Держи!!! — орал я на Игната, которого рвало от вида мяса, но он держал, вцепившись мертвой хваткой.

Я резал мышцы. Слой за слоем.

Найти артерию. Пережать пальцами. Боже, как скользко. Кровь везде. На моих руках, на лице, на полу.

— Пилу!

Игнат подал ножовку.

Я уперся пилой в кость.

Вжик. Вжик.

Звук стали о кость… Этот звук я не забуду никогда. Он будет сниться мне до конца дней.

Кузьма перестал кричать. Он потерял сознание от болевого шока. Слава Богу.

Кость поддалась.

Нога — черная, тяжелая, мертвая часть моего друга — упала в таз с глухим стуком.

— Топор!

Игнат вытащил из печки раскаленный добела топор.

— Давай! Прямо на срез!

Шипение. Клубы вонючего белого дыма. Запах паленого человеческого мяса заполнил баню, перебивая запах гнили.

Кровь остановилась. Черная корка запечатала сосуды.

— Всё… — выдохнул я, роняя топор на пол.

Я сполз по стене.

Меня трясло так, что зубы стучали, как кастаньеты. Я посмотрел на свои руки. Они были красными по локоть.

— Умер? — шепотом спросил Игнат. Он был белый как мел.

Я подполз к Кузьме. Приложил ухо к груди.

Тишина.

Нет.

Тук.

Пауза. Длинная, бесконечная пауза.

Тук.

Сердце билось. Слабо, с перебоями, как остывающий, изношенный мотор. Но билось.

— Живой, — прохрипел я. Слезы потекли по моему грязному лицу, смешиваясь с кровью. — Живой, сукин сын. Живой.

Мы перевязали культю чистыми тряпками. Укрыли его шкурами.

Бабка Агафья, которая всё это время молилась в углу, подошла, перекрестила его.

— Силен мужик. Двужильный. Выкарабкается.

Я вышел из бани на улицу.

Рассвет.

Солнце вставало над лесом. Яркое, морозное, равнодушное солнце. Снег искрился миллионами алмазов.

Я упал на колени прямо в сугроб.

Я зачерпывал снег пригоршнями и мыл руки. Я тер их, пытаясь смыть кровь, которая, казалось, въелась в кожу.

«Ты сделал это, Мирон. Ты убил врага. Ты спас друга. Ты отправил гонца».

Я поднял голову к небу.

Холодный воздух обжег легкие.

— Мы еще повоюем, — прошептал я. — Мы еще построим новый пароход. Лучше прежнего.

Я встал.

Меня шатало, но я стоял.

Впереди была зима. Долгая, трудная зима.

Но страха больше не было.

Мы прошли через ад и вернулись.

Теперь нас ничем не испугать.

Глава 21

Зима в этих краях наступала не как время года, а как приговор.

Сначала небо опустилось на верхушки деревьев, став серым и плотным, как грязный войлок. Потом ударили морозы — такие, что птицы падали на лету, превращаясь в ледяные камни. А потом лег снег.

Он завалил Малый Яр по самые крыши. Мы прорывали траншеи от землянки к землянке, словно кроты. Мир сузился до пятна света от лучины и тепла печки.

Для меня эта зима стала испытанием на прочность. Не физическую — раны на спине затягивались, оставляя уродливые рубцы, рука начала действовать. Испытание было ментальным.

Мы жили в режиме «отложенной смерти».

Каждый день я просыпался с мыслью: «Доехал ли Егорка?».

Если он погиб в лесу, если его перехватили люди Бутурлина, если волки… То весной, как сойдет снег, за нами придет не помощь, а каратели Князя. Нас объявят бунтовщиками, убившими наместника, и повесят на стенах нашей же крепости.

Эта неизвестность разъедала душу сильнее кислоты.

Но я не имел права показывать страх. Для людей я был Инженером, «Колдуном», человеком, который убил Авинова громом. Я был их гарантией завтрашнего дня.

Поэтому я ходил с прямой спиной, проверял посты, считал запасы и делал вид, что всё идет по плану.

Логистика надежды — самая сложная наука.

Но труднее всего было с Кузьмой.

Он выжил. Его могучий организм, закаленный работой в кузнице и у топки, справился с заражением. Культя зажила, затянулась розовой, тонкой кожей.

Но умерла его душа.

Он лежал в своей избе (мы перенесли его из бани в теплый дом) и смотрел в стену. Он не разговаривал. Ел только тогда, когда бабка Агафья насильно впихивала в него ложку.

Он стал «овощем».

— Не хочет он жить, Мирон, — шептал мне Игнат, выходя на крыльцо перекурить. — Тоскует. Говорит: «Зачем мне небо коптить? Я теперь полчеловека».

— Это пройдет, — говорил я, хотя сам не верил. — Это шок. Фантомные боли.

— Какие боли?

— Боли в душе, Игнат. Ему кажется, что нога болит, которой нет. И душа болит.

Однажды вечером я пришел к нему.

В избе пахло травами и тоской. Кузьма лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Его борода отросла, спуталась. Глаза были пустыми, как окна заброшенного дома.

Я сел рядом. Развернул на столе большой лист плотной бумаги.

— Смотри, — сказал я.

Кузьма не пошевелился.

— Я сказал, смотри! — рявкнул я так, что он вздрогнул.

Я ткнул пальцем в чертеж.

Это был не просто рисунок. Это была инженерная схема.

— Знаешь, что это?

Кузьма скосил глаза.

— Деревяшка… — прохрипел он. — Костыль для убогого.

— Дурак ты, Кузьма. И слепой.

Я начал водить пальцем по линиям.

— Это не костыль. Это протез. Шарнирный механизм. Смотри сюда. Вот здесь — гильза из кожи и стальных полос, она обхватывает бедро. Жесткая фиксация. Вот здесь — коленный узел.

— Узел? — в его голосе проскользнул слабый интерес.

— Да. Простой шарнир на болте, с ограничителем. Когда стоишь — он блокируется, нога прямая, жесткая. Можно опираться всем весом. Когда идешь — дергаешь за тросик (вот он, к поясу идет), замок открывается, нога сгибается.

Я рисовал углем прямо по столу, объясняя кинематику.

— А внизу — не просто палка. Там пружина. Рессора. Я видел такие в